На ужин холодный салат и овсяные печеньки. Я припарковалась у библиотеки — часть города, где ночами тихо. Потом искала на телефоне новые варианты жилья по моему бюджету и разослала десятки писем с запросами, а затем я почитала пару глав книги. Хоть так я могла сбежать в шотландский исторический роман и забыть, где нахожусь.

Когда стемнело, я переоделась в две пары спортивных штанов, свитер и огромный худи. Казалось хорошей идеей одеться слоями, чтобы не замёрзнуть. Вчера после работы я купила в туристическом магазине спальный мешок — надеялась, что он спасёт меня от холода.

Потом я переставила вещи так, чтобы можно было разложить сиденье и устроить импровизированную кровать. Как и ожидалось, было неудобно. Нога уже ныла, а это была только первая ночь. Что будет через неделю? Месяц? Больше?

Не понимаю, как мне удалось уснуть, но в шесть утра будильник заорал, и я чувствовала себя как выжатый лимон. Несмотря на все слои одежды и спальный мешок, лицо, руки и ступни превратились в ледышки. Инстинктивно я начала растирать ладони, чтобы согреться. Стёкла запотели, и мне было так отвратительно. Я не хотела быть здесь. Но мне некуда было идти.

Я хотела, чтобы папа и Леонора вернулись. Они были моей подушкой безопасности, моим мягким приземлением. А теперь у меня никого не было.

Я проплакала добрых полчаса, прежде чем заставила себя собраться и поехать на работу. Приехав пораньше, я могла принять душ и переодеться так, чтобы никто не заметил.

Дни тянулись в тёмной, безнадёжной, одинокой рутине.

На четвёртый день моего нового «жилья» я проснулась от адской боли. Нога ныла от бедра до пятки, такая деревянная, что я боялась — не смогу пошевелиться. Потребовалось пятнадцать минут самомассажа, чтобы хоть немного её разработать, но я понимала, что трость сегодня точно понадобится. После операции я почти перестала ею пользоваться, а теперь всего четыре ночи в машине и будто снова откатываюсь назад.

Я как раз собиралась одеваться (что тоже ад, когда находишься в тесной машине), когда зазвонил телефон. Обычно я не отвечаю на незнакомые номера, но из-за боли плохо соображала и подняла трубку автоматически.

— Алло? — голос у меня был хриплым, зубы стучали. По нему можно было сразу понять, как мне холодно.

— Мисс Роуз? — раздался знакомый голос, и сердце подпрыгнуло. С какого это чёрта Джонатан Оукс мне звонит?

— Д-да, это я. Чем могу помочь, мистер Оукс?

Если он настаивает на формальностях, я тоже могу.

— Ты узнала меня.

— По голосу.

Почему я покраснела? Хотя… приятное тепло к лицу в таких условиях даже кстати.

— Вот как. — Последовала неловкая пауза. — Ты уверена, что всё в порядке, мисс Роуз?

— Всё отлично, — отрезала я. — Что вам нужно?

— А, ну… Я разбирал вещи в мамином доме и обнаружил некоторые вещи вашего отца. Подумал, они могут быть тебе дороги.

— Какие вещи? Я уже забрала всю его одежду и всё из спальни с Леонорой. — Сейчас всё это хранится у Фрэнсис в гараже. — Не представляю, что ещё может быть.

— Там несколько… кхм… фотоальбомов, коллекция часов и ещё кое-что. Если хочешь, я могу…

— Нет-нет, я заберу. Смогу подъехать после работы, часов в шесть. Подойдёт?

— Скорее всего, меня не будет. Сегодня у меня плотный график. Но я могу попросить Терезу подъехать и впустить тебя.

— Хорошо, так тоже подойдёт. Спасибо.

— Не за что, — ответил он, и я уже думала, что разговор закончен, но он всё ещё был на линии. — Ты точно в порядке? Голос какой-то…

— Немного простыла. Всего лишь, — соврала я поспешно. — Но спасибо за заботу.

— Ладно. Тогда не буду тебя задерживать.

— Да. До свидания, мистер Оукс.

— Мисс Роуз.

5. Джонатан

5. Джонатан

Я повесил трубку и некоторое время просто смотрел на телефон.

У Ады Роуз был странный голос, будто она испытывала какую-то боль. Напряжение в её речи было очевидным. Это не имело смысла. Она ведь никто для меня. Так почему же меня волновало её самочувствие?

Ладно, я знал почему. Всё дело в похоронах. Неделю назад я хотел, чтобы её не было в мамином доме и в моей жизни. Но теперь… теперь мне казалось, что первое впечатление о ней было неправильным, омрачённым моим худшим мнением о её отце.

Ада поднялась к алтарю в строгом чёрном платье и таких же туфлях, плечи напряжены, словно она физически несла свою скорбь, и у меня перехватило горло. Я не видел этого раньше. Она действительно любила своего отца, и по её искренним словам я почувствовал, что она любила и маму.

Она стояла перед переполненной церковью, говоря о наших родителях с такой утратой и грустью, что её слова тянули за собой весь груз их смерти. Я почувствовал её эмоции, словно удар в грудь. Всё было настоящим. Эта женщина действительно была близка с моей матерью, в то время как я из-за своей упрямой гордости и обиды, отсутствовал в её жизни.

Но я был благодарен, потому что Ада была маме другом тогда, когда я не смог.

Это наполовину и стало причиной, почему я протянул оливковую ветвь и предложил ей остаться в доме за меньшую плату. Она отказалась — уже нашла другое жильё, и странное дело, я разочаровался.