— Ах да! — вдруг воскликнул Михаэль, с деланым оживлением щелкнув пальцами, будто вспомнил о давно забытом бриллианте из своей коллекции. — Совсем упустил… В нашем с Лизонькой договоре обнаружилась прелюбопытнейшая брешь. Как выяснилось — внесенная ею собственноручно. Договор стал... эластичным. Теоретически, она могла тянуть эту кабалу вечно.

— Память подвела сообщить об этом нюансе? Старость — не радость? — Адриан позволил себе ядовитую усмешку.

Михаэль плавно повернул к нему голову, и его лицо расплылось в слащавой, приторно-мягкой улыбке.

— Ох, не радость, сынок, — промурлыкал он таким медовым тоном, что по спине побежали ледяные пауки. — Именно так. А заботы — ноль, от родной кровиночки. Я ведь всего лишь дряхлый старик с дырявой памятью.

Он развел руками в притворном отчаянии.

— Но коли кто-то страстно желает взвалить на себя чужие обязательства… кто я такой, чтобы противиться? Конечно, на моих условиях. Так что Фабиану вовсе не обязательно было так... усердствовать. Договор есть договор: жемчужина добыта — значит, все обязательства выполнены.

Фабиан стоял, словно разбитый манекен: его обычно гордая осанка превратилась в сгорбленную позу побежденного.

Я наблюдала за ним и чувствовала, как в горле встает ком. Он понял слишком поздно, что стал всего лишь пешкой в изощренной игре.

Михаэль, словно мастер бархатных манипуляций, играл на его отцовских чувствах, как на расстроенных струнах, извлекая нужные ноты — страха и отчаяния.

А сам Михаэль... Он наслаждался моментом, как гурман редким вином. Его взгляд скользил по нашим лицам, выхватывая каждую эмоцию, каждый спазм боли. В этом взгляде читалась уверенность паука, наблюдающего за дрожащей в паутине мухой.

Фабиан отдал свою свободу, чтобы спасти дочь, но и представить не мог, что фактически подписывает ей смертный приговор. Он не знал, что, получив жемчужину, нужно отдать душу. Он вернул Лизу — но какую? Пустую оболочку, в которой тлели лишь остатки ее сущности.

Страшная ирония заключалась в том, что Жемчужина Времени требовала платы, о которой знали только Лиза и Михаэль. Лиза добровольно шагнула в пропасть — ради нас, ради того, чтобы моя сила не досталась ему.

Но самое ужасное?

Она уже была свободна.

Мы могли все переиграть… или нет.

Ее жертва оказалась не ненужной — запланированной.

Михаэль с самого начала знал, чем все закончится.

Мы вырвались на свободу. Но какой ценой? Кровавой.

И именно этого он и добивался.

Михаэль понимал, что только Лиза сможет открыть дверь в святилище, полностью соответствуя критериям искателя. Каждый артефакт имеет свою цену — и для обладания им требуется жертва. Ему нужно было не просто заключить с нами контракт, а провести сделку, в которой победа останется за ним.

Он разыграл спектакль с мастерством настоящего режиссера — и мы поверили. В тот день, в зале, где скрепляли договор, Михаэль казался взволнованным. Его нервозность висела в воздухе, хотя он притворялся спокойным. Я не понимала, что его тревожило. А если честно, мне было не до этого — ситуация требовала всей моей сосредоточенности.

Но он выдавал себя: его руки подрагивали, и, несмотря на идеальную маску, напряжение сквозило в каждом движении.

Позже я снова и снова вспоминала тот момент. Почему мы ничего не заметили? Почему позволили страху управлять нами? Михаэль боялся, что его план раскроют… или что кто-то предаст. Но мы оказались слепы: одни — из-за трусости, другие — из-за паники. Мы были слишком слабы, чтобы увидеть то, что бросалось в глаза.

Если бы тогда Фабиан не струсил… Если бы он нашел в себе смелость заявить, что перевел договор на себя, все могло бы быть иначе. Мы могли избежать ловушки. Но страх связал нас по рукам и ногам — и мы не смогли ни усомниться, ни разглядеть правду, которая смотрела нам прямо в лицо.

Михаэль окружал нас, как хищник, невидимо стягивая свои нити. Его сеть была почти совершенна — ни одного лишнего движения, ни одной случайности. Мы оказались в западне, даже не осознав, что свобода — это всего лишь тщательно разыгранная декорация.

Игра, в которую нас втянули, была не той, что мы думали. Это был лабиринт с невидимыми стенами, где каждая эмоция, каждый страх использовались против нас. Михаэль подталкивал к нужным решениям, словно невидимый режиссер в тени, — и мы, не замечая, шли по его маршруту.

На шахматной доске его разума мы были не игроками, а фигурами — бессловесными, слепыми. Все уже было разыграно за нас. Его ходы были точны и безжалостны. Он управлял партией легко, с ледяной отрешенностью, наблюдая, как мы сами замыкаем собственные капканы.

Завеса сорвана.

Истина этой игры предстала во всей своей неприглядной наготе. Если этот монстр полагал, что я и дальше буду покорной марионеткой, дергающейся в его руках, — его ждало горькое разочарование.

В груди разгоралось пламя, выжигающее страх до основания, оставляя лишь стальную решимость. Мы должны предать огню эту проклятую доску — стереть в пепел все ее правила, пока теплится хоть искра надежды.

— Да подавись ты своим проклятым артефактом!