Но после сказанного… беспокойные тени вдруг стали плясать в его глазах, выискивая что-то в надвигающемся мраке. С каждой секундой это болезненное ожидание все сильнее сдавливало горло ледяными тисками тревоги.

Он боялся — я видела это. Боялся этих безмолвных небесных свидетелей.

Напускная бравада дрожала, словно мираж в пустыне, скрывая глубокий, необъяснимый страх.

Но что же так неумолимо разъедало его изнутри?

Внезапно — будто в ответ на этот немой вызов — реальность разорвалась.

Из трещины между мирами хлынул ГОЛОС.

Он пронзил ветер стальным клинком, вонзился под кожу, заставив каждую клетку тела затрепетать в животном ужасе:

— Не тебе решать, когда нам принимать исполнение договора, — голос прозвучал громко и властно, перекрывая даже завывание ветра. — Он скреплен кровью и должен быть исполнен до последней черточки. При свидетелях. В договоре названы имена. Мы остаемся до завершения. Исполняй!

Уголки губ Михаэля дернулись, обнажая оскал — больше подходящий хищнику, чем человеку. В глубине его глаз вспыхнули опасные искры: холодный расчет, смешанный с чем-то первобытным, почти безумным. Мое сердце сжалось.

— Где одно — там и два, — бросил он насмешливо, словно кидая вызов самой судьбе.

Тон его внезапно изменился, стал маслянисто-скользким:

— Я не забыл. Просто щадил ваше драгоценное внимание. Могли бы отдохнуть… но нет?

Он бросил взгляд в небеса — и в ответ грянул оглушительный раскат, будто само небо в гневе ударило в литавры.

— Ладно, ладно, я понял, у вас вечность в запасе, — фальшиво рассмеялся Михаэль, поднимая руки в показном смирении.

С театральной медлительностью он открыл банку, нарочно растягивая момент мучительного ожидания. Фея вырвалась на свободу, трепеща, словно пойманная в силки ласточка. Ее хрустальные крылышки, мерцающие в отблесках молний, отчаянно взметнулись и понесли крошечное тельце ко мне. Последний рывок — и она рухнула мне на плечо, будто ее сердце больше не выдержало напряжения.

— Держись, — прошептала она. Голос дрожал — в нем звучал страх, но под ним теплилась едва уловимая надежда, которую она старалась передать мне.

Михаэль медленно протянул ко мне руки, словно собираясь принять драгоценный дар. Его пальцы застыли в воздухе, будто уже ощупывали воображаемую коробку.

— Агата, передай, — произнес он сладким, тягучим голосом, и на его губах расцвела улыбка, от которой кровь в моих жилах замерзла, превратившись в ледяную крошку.

Я не двинулась. Все внутри меня кричало: «Не сейчас!»

Гнев клокотал внутри, поднимаясь из самых глубин, как лава перед извержением. Руки сами собой сжались в кулаки — до боли, до белых костяшек. Хотелось вцепиться в это надменное лицо, сорвать с него маску превосходства и разорвать ее в клочья.

— Что застыла, как столбнячная сова? — ядовито усмехнулся Михаэль. — Рыбка свободна, собачка у ног... Ах да, «собачка» ...

Его взгляд скользнул к Лизе. Вернее — к тому, во что она превратилась.

С показным равнодушием Михаэль швырнул в воздух окровавленный кусок мяса. Существо — бывшая Лиза — рванулось с нечеловеческой скоростью, перехватив добычу на лету. Раздался жуткий хруст костей, алые брызги слюны осели на его плаще.

Холодный ужас пополз по моей спине, когда я увидела, как она, припав к его ногам, смотрит на него снизу вверх — с собачьей преданностью, граничащей с безумием.

— Пожалуй, я сам позабочусь о своей «собачонке», — прошипел Михаэль, запуская пальцы в ее спутанные волосы. Его улыбка растянулась до неестественных пределов, обнажая слишком белые зубы. — Она не выполнила договор, отказалась его исполнять... Смерть ей. Хотя...

Михаэль замолчал, как гурман, смакуя терпкое послевкусие нашего отчаяния — каждую мучительную секунду, словно выдержанное вино.

— Но она уже мертва! — выдохнул он, и смех его — низкий, утробный, пропитанный садистским нектаром — распорол тишину.

Этот смех вонзал мне в виски, как раскаленное шило, вгрызался в саму суть сознания. За ним клубилось не просто злорадство и не глумление — это был триумф древнего хищника, вековая песня победы.

Я всматривалась в лицо, ища человеческое, но тщетно: передо мной застыла отполированная веками машина боли — хищник, где человечность давно сгнила, уступив место отточенному механизму жестокости.

Гнев вздулся по пищеводу, едкий и плотный, обжигая внутренности. Лиза... Она отдала все, а он — холодно и расчетливо — обратил ее жизнь в пепел, в расходный материал своей бесконечной игры. Ни тени сожаления — только отточенная технология убийства.

Мышцы затвердели. Шаг. Кулаки сжались до хруста костей. Кровь в ушах застучала, как барабанная дробь. Сейчас — я разорву эту тварь на части.

В ту же секунду — тень, преграда: Фабиан вырвался вперед, раскинул руки живым щитом.

— Агата, нет! — голос дрожал; в его глазах плескались растерянность и почти звериный ужас. Он резко повернулся к Михаэлю:

— Почему меня не предупредили, что они уже покинули святилище?