Едва он закончил говорить, с неба начал моросить мелкий дождь. Михаэль поднял глаза, и раздражение на его лице мгновенно сменилось привычной самоуверенной маской. Он пробурчал с обиженной интонацией — почти по-детски, словно ему испортили праздник:

— Можно было и иначе. Зачем все время портить мне прическу?

Он злобно посмотрел вверх, будто желая упрекнуть сами небеса. Его рука лениво скользнула по мокрым кудрям, приглаживая их с видом человека, для которого даже в такую минуту тщеславие — дело первостепенной важности.

Фабиан, все еще стоя на коленях, поднял на него глаза, полные отчаяния. Михаэль даже не удостоил его взглядом.

Дождь внезапно замер, и в звенящей тишине его слова упали, как гильотина:

— Ты мой раб, Фабиан. Таков был договор, не так ли?

Теперь мне стало ясно, почему Фабиан не разорвал его голыми руками, даже увидев все это.

Михаэль замер — словно дирижер, смакующий прелюдию, — и с театральной грацией извлек из-за спины элегантный черный зонт. Одним взмахом руки он распахнул его над головой, будто актер, принимающий овации восхищенной публики.

Но в тот миг небеса, словно оскорбленные его дерзостью, разверзлись в яростном гневе: молния, подобно копью мстительного божества, пронзила зонт.

Ослепительная вспышка на мгновение превратила мир в кипящее молочное пламя, а громовой раскат, подобный удару гигантского колокола, потряс самые недра земли.

И тогда на Михаэля обрушился град — тяжелый, яростный, будто сама природа восстала, не в силах терпеть его самоуверенное величие.

Михаэль застыл под ледяным шквалом, который неумолимо терзал ткань зонта, превращая его в изрешеченную, жалкую паутину. Уже через мгновение в его руках остался лишь дымящийся остов, безжалостно обнаженный стихией. Он сжимал его, как ребенок, у которого вырвали из рук любимую игрушку.

Ветер, недавно ревевший с первозданной яростью, внезапно умолк. Воцарилась густая, гнетущая тишина. Михаэль медленно опустил руку с обломками. Судорога исказила его лицо. И впервые за все это время на нем отразилось не мимолетное раздражение, а обнаженная ярость, смешанная с горькой растерянностью.

То было мгновение редчайшей уязвимости — когда его неприступная, почти каменная маска дала трещину, обнажив живое, дрожащее человеческое нутро.

— Ну что ж… — произнес он натянуто, швырнув остатки зонта себе под ноги. Но уже в следующее мгновение его голос вновь обрел привычную холодную плавность: — Вселенная, как видно, решила сыграть со мной в свою любимую игру. Но… небеса, хоть и недовольны этим фактом, я все равно прав, Фабиан. Ты — мой.

— Почему? — сорвалось с моих губ прежде, чем разум успел наложить вето. Голос предательски дрогнул, выдав смятение. Я думала, что мне плевать на судьбу Фабиана, но годы, прожитые бок о бок, оставили незримые шрамы на душе. И теперь, вопреки всему, я понимала: его падение больно отзывалось во мне.

— Потому что дурак, — проскрежетал ледяной голос за спиной.

Я резко обернулась. Мать Фабиана приближалась медленной, мерной поступью — ее шаги глухо били по земле, словно молот рока. Спина — прямая, как клинок. Лицо — непроницаемая маска, но в глазах бушевал ураган ненависти.

— Он взял долг дочери на себя. Разорвал ее договор, чтобы спасти от расплаты, — ее слова резали холоднее ледяного ветра. — Его задачей было либо убедить ее... либо заставить тебя выполнить условия.

Ее взгляд — тяжелый, обвинительный — вонзился в меня, будто кинжал.

— Вы вините в этом меня? — не выдержала я.

Кендра взорвалась:

— Почему артефакт в твоих руках, а нечестью, тварью стала Лиза?! — ее слюна, смешанная с яростью, брызнула мне в лицо.

Я попыталась ответить, но...

— Странный договор ты заключил, отец, — перебил Адриан. Его голос дрожал от напряжения, а взгляд метался между Михаэлем и Фабианом. — Ты никогда не перекладываешь обязательства просто так. Всегда усложняешь, добавляешь подвохи...

Михаэль театрально отступил на шаг, неестественно склонив голову. Пальцы его отстукивали ритм по рукояти меча, как будто под аккомпанемент чужого страдания. В глазах — холодных, хищных — плескалось подлинное наслаждение происходящим.

— Своей… свободой, — наконец прошипел он, растягивая слова, словно паук, опутывающий жертву липкой паутиной. Его сладковатый голос вызывал почти физическую тошноту.

— Когда жемчужина окажется в моих руках… — его голос зазвучал мягко, почти ласково, — и неважно, кто принесет мне эту жемчужину, договор закрывается последним пунктом обязательств: раб вечности.

Михаэль щелкнул языком, словно аукционист, объявляющий новую ставку, и посмотрел прямо на Адриана.

— Я, сынок, благотворительностью не промышляю. За все приходится платить.

Тишина обрушилась, сдавила горло невидимой рукой.