Его взгляд, тяжелый и подозрительный, метнулся между нами — от меня к Адриану, от Элиота к Альбусу. Мы не выдержали этого испытующего изучения: все головы опустились почти синхронно, словно в этом движении можно было найти спасение, убежище от необходимости отвечать.

Фабиан перевел внимание на странное создание у ног Михаэля. Рыже-медная грива, звериные черты... Существо сидело сгорбленное, но в каждой линии его тела чувствовалась сжатая пружина — прирученный хищник, готовый обнажить клыки по первому щелчку пальцев хозяина.

Он ничего не понимает... Боги, он даже не подозревает... — пронеслось у меня в голове. Его слепая вера в договоренности оказалась его ахиллесовой пятой. Михаэль провел его, как последнего деревенского простака.

— Что здесь происходит? — голос Фабиана дрогнул, но он мгновенно взял себя в руки, словно затянул невидимые вожжи. Его глаза метались между нами, безуспешно пытаясь собрать рассыпающийся пазл правды, который мы так тщательно прятали.

Когда его взгляд наконец вонзился в меня, я ощутила физический вес этого внимания — пронзительного, как зимний ветер, пронизывающего до самых костей. Его выдох — медленный, полный обреченности — заставил мое сердце сжаться в ледяной ком.

— Где моя дочь? Не молчи…

Эти слова прозвучали не как вопрос отца, а как приказ командира: ни тени тревоги, ни капли тепла — только холодное, безжалостное требование отчета от подчиненного. Правда наконец стала для него очевидной, но первый удар своей ярости он направил на меня — виновную лишь в том, что не смогла стать щитом.

Воздух застрял у меня в горле колючим комом.

Альбус, до этого момента стоявший в тени, резко поднял голову. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость и боль.

— Не слишком ли поздно ты вспомнил о ее существовании, папаша? — последнее слово он выплюнул, как отравленную пулю.

Казалось, само время остановилось, пока мы все затаили дыхание, ожидая взрыва.

Фабиан лишь вздрогнул, издав короткий, сдавленный звук — не крик, а скорее стон раненого зверя. Слезы, мутные и тяжелые, заполнили его глаза, но не пролились. Его плечи медленно осели, будто невидимый молот вбивал его в землю. Затем — резкий взгляд, дикий, безумный, вновь скользящий по нашим лицам.

Это был взгляд человека, в отчаянии копающегося в пепле, пытающегося найти хоть один уцелевший осколок того, что когда-то было его самым драгоценным сокровищем… пока он сам не оттолкнул его в сторону.

В его сгорбленной фигуре читалась вся горечь запоздалого прозрения — горького, бесполезного, пришедшего слишком поздно. Он казался внезапно уменьшившимся, съежившимся, как ребенок перед лицом неумолимого урагана судьбы.

Михаэль, до этого остававшийся безмолвной тенью, вдруг ожил. В его глазах вспыхнули знакомые, опасные искры — азарт хищника, учуявшего запах страха. Он медленно поднял руку в театральном жесте, словно дирижируя симфонией нашего кошмара, и указал на сгорбленную фигуру у своих ног.

— Хочешь забрать свою «собачонку»? — сладострастно растянул он слова, наслаждаясь каждым звуком. — Слепой старый дурак… Смотришь прямо на нее, но винить готов кого угодно — только не себя.

Его голос, как битое стекло, вонзился прямо в сердце Фабиана. Михаэль залился хриплым смехом — звуком, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. Его лицо исказила гримаса, в которой читалось чистое, неразбавленное наслаждение — он пил наше отчаяние, как изысканное вино.

Фабиан медленно повернул голову. И в тот миг, когда его взгляд упал на существо, все в нем застыло. Глаза расширились до невозможного, рот приоткрылся в немом крике. В них отразилось сразу все — шок, ярость, неверие и… понимание. Страшное, необратимое понимание.

— Нет! — вырвалось у него, больше похожее на стон, чем на крик. — Нет! Ты… ты же обещал!

Он сделал порывистый шаг вперед — и тут же замер, будто уперся в невидимую стену. Тело его напряглось до дрожи.

— Ты клялся, что оставишь ее в живых, если Агата принесет артефакт! — голос Фабиана напоминал скрип рвущейся ткани; в нем слышалась мольба, готовая сорваться в истерику. — Ты давал слово!

Ноги Фабиана подкосились. Он рухнул на колени с глухим стуком, будто кости его вдруг обратились в свинец. Плечи судорожно вздрагивали, слезы оставляли мокрые дорожки на осунувшемся лице. Каждое его всхлипывание походило на предсмертный хрип — обнаженная агония души перед своим мучителем. В этом сломленном человеке не осталось и следа от прежнего гордеца — лишь голая, первобытная любовь отца, выжегшая все остальное.

— Михаэль… — имя сорвалось хриплым шепотом, — ты же… обещал…

Михаэль смотрел на него с таким выражением, будто перед ним внезапно разложили протухшую рыбу. Он откинулся назад с театральной брезгливостью, скрестив руки на груди.

— Я давал слово, — произнес он сладким, почти нежным голосом палача, — и, как видишь, не лишал ее жизни. Пусть небеса подтвердят мою правоту.