Его взгляд был полон сожаления, и на миг показалось, что он борется с самим собой, пытаясь подобрать нужные слова.

— Я понимаю, что уже ничего не исправить. То, что я сделал, — это рана, которая не затянется ни у меня, ни у тебя. Внутренние муки стали моим постоянным наказанием... моей тюрьмой.

Он сделал паузу, словно собрался с духом, и тихо добавил:

— Я всегда путался в отношениях. Постоянно выбирал себя, свои желания, свои страхи. Но ты... ты была исключением. Ты была единственной, кто оставался честным со мной. Единственной, кто верил в меня. И я все равно предал тебя.

Его голос стал тише, и он, казалось, говорил больше самому себе:

— Я привык заботиться только о своих интересах. Я был эгоистом. Я не пытаюсь оправдаться, это было бы бессмысленно. Просто... просто хочу, чтобы ты знала, как сильно я сожалею.

Он поднял взгляд, полный боли, и продолжил:

— Каждый день без тебя напоминает мне о том, что я утратил. По своей глупости. По своему упрямству. Я потерял тебя — ту, кто была мне верна всей душой.

Слова, которые я так долго хотела услышать, наконец сорвались с его губ. Но почему-то они не принесли мне того облегчения, о котором я мечтала. Вместо этого я чувствовала пустоту. Время не повернуть вспять, и раны, оставленные предательством, не затянутся так просто.

Фабиан продолжал говорить, его голос звучал глухо, будто он и сам был пленником собственного внутреннего мира:

— Даже сейчас я совершаю ошибки. Но мне нужно как-то жить в мире, который я сам для себя создал. Да, он похож на ад, но это мой ад.

Он усмехнулся, но в его улыбке не было радости.

— Я обожаю деньги и женщин. Это моя валюта. Все остальное — мелочи.

Я замерла, ошеломленная его словами, но он, кажется, не замечал моего состояния. Его взгляд был устремлен в небо, в котором отражалась неизмеримая печаль.

— Я наследник рода, — продолжил он, — но при этом я отстраняюсь от своего наследия. Я не участвую в воспитании своего потомства.

Он сделал паузу, а затем, словно разрываясь на части, добавил:

— Наш с тобой сын... — его голос дрогнул, и по щеке скатилась одинокая слеза. — Он навсегда останется в моем сердце. Я скучаю по нему.

Дыхание перехватило, но я сжала кулаки, заставляя себя оставаться холодной. Его слова жгли меня изнутри, но сейчас я не могла позволить эмоциям взять верх. Хотя понимала — уже поздно. Именно из-за них я когда-то пропустила все предостережения.

— Фабиан, — мои губы едва дрогнули, — я не уверена, что когда-нибудь сумею тебя простить. Но, возможно, научусь жить с этой болью.

Я утонула взглядом в его глазах, но в ответ увидела лишь ледяную пустоту.

— Просто не знаю... смогу ли когда-нибудь снова доверять.

Голос за спиной вдруг разорвал тишину:

— Ты совсем дурочка?! — Подагра еле удерживалась на ногах под чарами Фабиана, тяжело дышала, а глаза ее полыхали яростью. — Предатели не меняются!

Ее дыхание свистело, а слова били как плеть:

— Он не спасать тебя пришел! Он — пешка отца Адриана! Вся эта ловушка — их рук дело!

— Я не об этом... — растерянно пробормотала я. Но правда была очевидна: каждая его фраза — лишь маневр, подготовка к удару. Моя слабость, эти проклятые эмоции... играли ему на руку.

Осознание пришло слишком поздно.

Топор взмыл в воздух — и с тупым стуком разорвал грудь Подагры. Ее глаза остекленели, губы беззвучно сформировали последнее проклятие.

— Лгунья, — прошипел Фабиан, лицо его исказила ненависть. — Всю жизнь притворялась. Такой смерти она и достойна.

Он медленно приблизился к бездыханному телу; его тень накрыла Подагру, словно саван.

— Клялась, что носила моего ребенка... Связала меня проклятием. Теперь твой сын и наша дочь свободны с ее смертью. Как и я.

Когда Фабиан повернулся ко мне, в его взгляде смешались странные огни — триумф, пробивающийся сквозь ледяную рациональность.

— Нам пора.

Щелчок пальцев.

Мир рухнул в одно мгновение.

Резкая боль в висках — будто череп раскололи пополам. Ноги подкосились, и я рухнула на колени. Последнее, что успело запечатлеть сознание, — звук его шагов, растворяющихся в темноте, словно он просто ступил за край реальности.

Я пришла в себя с ощущением, будто меня переехал каретный экипаж.

Тьма.

Головная боль пульсировала в такт учащенному сердцебиению. Металлический привкус крови на губах. Когда я попыталась сесть, пальцы утонули в чем-то влажном и упругом — словно я лежала на гигантском куске сырого мяса.

Глаза постепенно привыкали к мраку, открывая жутковатую картину:

Комната размером два на два метра. Стены, обтянутые чем-то, напоминающим кожу, испещренную прожилками. Они слабо пульсировали в такт моему дыханию, отражая тусклый багровый свет, падающий сверху — через крошечное решетчатое окошко под самым потолком.