– Бумаги? Нет, не я, – отмахнулся Василий Иванович, – бумаги бы сгнили там за столько лет. Нашёл вещичку старинную… вот и думаю, что с ней теперь делать? Отдать музею – так Лужин присвоит, я его насквозь вижу. Продать – так не стоит она того, чтобы совесть потом замучила.

– Вот оно как! Если не Лужин, то вы сами присвоить решили, – подколола его Софья. – И мне не покажете? А я-то думала, мы друзья. И плюшки мои вам нравятся. А вы вон как…

Васлий Иванович смутился, но промолчал.

Софья сообразила, что лобовая атака не сработала – показывать ей ничего не собираются – и сменила тему:

– А что же вы на площади не появились? Видела, как ваши пейзажи на сцену устанавливали. Могли бы и сами проконтролировать процесс. А то ещё повесят шедевр вверх ногами, а город будет гадать – это художественный приём такой или географическая катастрофа.

– Я свободный художник, а не декоратор, Софьюшка, – гордо выпрямил спину Арсеньев. – Пусть устроители юбилея занимаются техническими вопросами. Я создаю – они вешают. Каждому своё.

Они ещё немного перекинулись колкостями. Когда Софья уже собралась уходить, взгляд её упал на открытую металлическую коробочку на полочке шкафа.

– Что это у вас? – сдвинула брови Софья, и её детективное чутьё завибрировало. – Случайно, не та ли это найденная вещица? Которую вы так трогательно пытаетесь скрыть от меня?

– А, это… – Арсеньев махнул рукой с небрежностью карточного шулера, отвлекающего внимание от рукава. – Реквизит. Старая коробка. Родительская. Нашёл на чердаке, когда в Залесье был.

– Да?! А я её раньше здесь не замечала, – Софья хитро прищурилась. – Можно взглянуть?

Не дожидаясь ответа, она взяла коробку и обнаружила на внутренней стороне крышки оттиск не то герба, не то замысловатых инициалов, похожих на старинный шрифт. Её сердце слегка сбилось с ритма… будто она нашла на карте метку сокровищ. Такой знак она уже где-то видела…

– Ну что же, Василий, спасибо за вино, чай и почти некриминальные признания. – Она вернула коробку на место. – Не буду больше вас отвлекать. Вам ещё купца дорисовывать, а то он так и останется без правой ноздри, что исторически неточно. Вдохновения вам! А Маргарите привет. Скажите, пусть заходит на пирог с яблоками и корицей.

Софья направилась к двери, но, дойдя до порога, обернулась с драматичностью актрисы немого кино:

– Если вдруг снова захотите писать чей-то портрет – убедитесь сначала, что пациент, ой, простите… модель ещё дышит. И желательно – сможет дышать и после того, как увидит ваше творение.

И ушла с важным видом женщины, знающей больше, чем говорит. За её спиной остались недописанные Лужин и Барышев. Они смотрели ей вслед глазами, хранящими тайны, которые вот-вот могут всплыть на поверхность.

Смерть на сцене

Утро в Энске начиналось с привычной для провинциального города мелодии с трёх нот: пьянящего аромата свежесваренного кофе, натужного ворчания мусороуборочной машины и пронзительных воплей с соседнего балкона Софьиной соседки тёти Вали, отчитывающей всю округу за неправильно припаркованные машины и громкую музыку до полуночи.

Но это воскресенье, день восьмисотлетия Энска, началось не с обычной какофонии, а с фанфар. Вернее, с их жалкого, даже оскорбительного для музыкального слуха подобия. Динамик на главной площади города внезапно ожил и протяжно завыл торжественным гимном, который, впрочем, быстро превратился в неравный бой между мелодией и звуками настройки микрофона. Видимо, кто-то в предпраздничной суматохе и репетиционной горячке совершенно случайно нажал не ту кнопку. Сначала из колонок донёсся лязг медных инструментов, затем репродуктор разразился низким басом ведущего городского торжества:

– Один, два… три?.. Миша, ну что за говно! Включи уже нормально! Я же сказал – на счёт три! Три! Не-мед-лен-но!

Ну а Софья в это время сидела на балконе, размешивала в любимой фарфоровой чашке с позолоченным ободком свой утренний кофе-экспрессо с каплей молока – ровно столько, чтобы напиток приобрёл оттенок старого пергамента.

В кресле, напротив хозяйки, возлежал с видом фараона кот Рамзес —помесь мейн-куна с невесть знает кем.

Неожиданные выкрики с площади стоили Софье едва не испорченной лиловой блузки из коллекции дизайнера Марины Скворцовой. Кофе расплескался по столу. Рамзес оскорблённо выпрыгнул с кресла, одарив хозяйку взглядом, полным презрения.

Софья промокнула разлитый кофе салфеткой.

– Рамзес, душа моя, ты хоть понимаешь, что твоя историческая родина, этот милый городок с претензией на древность, сегодня празднует аж восемьсот лет? Хотя тебе, судя по наглой морде, как говорится, до египетской пирамиды. Ты бы и саму Клеопатру заставил подавать «Вискас» прямо в лапы. А так как Аннушка на выходные умотала в Москву на концерт Шамана, прислуживать приходится мне. Навязался ты на мою голову!

Она взглянула на кота. Рамзес переместился на залитый утренним солнцем подоконник и миролюбиво урчал.