Под грудой прелых штор и мужского гардероба лежали свёрнутые в рулон пожелтевшие афиши. Софья знала из истории города, что купец Пётр Барышев был основателем и меценатом театра. Решила, что афиши могут быть интересны для музея или библиотеки. Забрала.

И вдруг дверь, оставленная Софьей слегка приоткрытой для притока свежего воздуха, оглушительно захлопнулась. Снаружи послышались торопливые шаги. Потом – тишина… вязкая, как патока.

– Данилин? – недоумённо обернулась Софья. – Это ты? Ты что, решил проверить петли на прочность?

Ответа не последовало.

И здесь ещё один нежданчик: фонарик дрогнул и погас… Софью окутал полный мрак. В углу между шкафами что-то шевельнулось с шорохом… и показался какой-то дрожащий размытый силуэт… а может просто разыгравшееся воображение?

Софья медленно выпрямилась, прижав к груди сумку и свёрток.

– Ну что же, – произнесла она в темноту с вызовом, – если ты пришёл за правдой, то опоздал. А если за мной – сначала выслушай. Я не из тех, кто уходит молча.

Шорох утих.

«Может, крыса. А может… и не крыса. Надо больше спать и меньше пить кофе», – мысленно отругала она себя.

Осторожно, шаг за шагом, Софья направилась к выходу, натыкаясь на углы ящиков и спотыкаясь о сваленное на пол барахло. Нащупав дверную ручку, толкнула дверь, но та не поддалась. Кто-то запер дверь, а с ней и Софью, на засов.

Трясущимися руками вытащила из сумки телефон.

– Данилин, ты куда исчез, сукин сын?! Меня замуровали в этом хранилище истории!

– Дак вы же сказали вернуться в библиотеку. Я интересную книжицу нашёл по истории Энска, не успел оформить – вы как раз позвонили.

– Сказала? Я?! Не сочиняй! Я ещё не в деменции.

– Сказали, сказали! Вернее, приказали, буркнув по-стариковски.

– Поговори мне ещё, внучок! Бросил меня в опасности, а теперь оправдываешься. Ладно – проехали. Спишем на глюк. Давай вынимай меня из этой мышеловки.

– Бегу уже, Софья Васильевна.

Когда Данилин открыл дверь, резкий дневной свет ударил Софье в глаза. Она на мгновение зажмурилась. И от этого контраста всё, что происходило в гараже, вдруг показалось ей ещё более подозрительным: словно сон рассеялся с лучами солнца, но оставил после себя тревожное ощущение чего-то упущенного.

Софья осмотрелась по сторонам, всё ещё щурясь от яркого солнечного света, и с облегчением вздохнула.

– Саша, видимо, этот затхлый воздух и недосып сыграли со мной злую шутку. Старческие галлюцинации, не иначе. – Она попыталась усмехнуться, но вышло не очень убедительно. – И это, пожалуй, беспокоит меня гораздо больше, чем шорохи в темноте. Стареть – то ещё удовольствие!

– Не берите в голову, Софья Васильевна! Я на вашем месте и сам от страха умер бы. Жуть, как боюсь закрытых помещений. Не клаустрофобия, но всё же…

Они направились в сторону площади.

А там всё ещё толпился народ: женщины в ярких платьях и платках, накинутых на плечи, мужчины в праздничных рубашках, дети, носящиеся между столами с сувенирами.

Коней из Приславля вместе с Екатериной Великой ещё не подвезли. Но тело Лужина со сцены исчезло, а на том месте, где оно лежало, теперь осталось только влажное пятно.