– История историей, – с безразличным видом пожал плечами москвич, будто обсуждал погоду, а не снос исторического здания, – а людям требуются рабочие места, а городу – налоги. Это всё, что нужно вашему захолустью… – Он замялся, поймав недобрые взгляды окружающих. – То есть, вашему прекрасному историческому городу. С истории налоги не платят, а с торгового центра – очень даже. И потом, кому нужен этот полуразвалившийся дом? Туристы туда не ходят, горожане тоже. Стоит без толку, только место занимает.

– Вам лишь бы налоги, – вспылил Лужин, и его лицо приобрело пунцовый оттенок. – А документы, которые я нашёл? Грамота, списки… если подтвердится их подлинность, этот дом вообще нельзя трогать!

Софья не вмешивалась, но отмечала каждую деталь. Грамота, дом, спор, инвестор из Москвы… Всё складывалось в увлекательную, если не сказать – опасную мозаику, которая так и просилась, чтобы Софья в неё поиграла.

– А вы, молодой человек, – не отступал Лужин, – хоть понимаете, что сносите? Это не просто дом! Здесь жила семья купца, основателя всей торговли района. Он меценатом был: школу построил, театр, больницу, первую библиотеку! А вы хотите ради своей наживы… – Аркадий Михайлович так разволновался, что начал задыхаться.

Предчувствие подсказывало Софье, что это не просто спор, а начало большой городской интриги, способной затмить даже сам юбилей.

«Восьмисотлетие Энска, конечно, событие, но разоблачение аферы или раскрытие тайны – это куда интереснее», – подумала она, поправляя очки.

Снова повилась Валентина Сергеевна с пачкой программок в руках. Она покосилась на спорщиков:

– Видите, опять за старое. Второй день с этим москвичом ругается. Говорит, бумаги такие, что весь проект торгового центра под угрозой. Если документы настоящие, дом не только нельзя сносить, но и вообще придётся кое-кому из администрации объясняться. А там, говорят, такие откаты идут, что половина чиновников уже на Мальдивы билеты присмотрела.

Но спор у сцены неожиданно закончился. Москвич с досадой махнул рукой и ушёл к своей иномарке, сверкающей среди местных автомобилей, словно бриллиант в коробке среди пуговиц. Лужин так и остался стоять с открытым ртом и недосказанной мыслью. Он крепко стискивал портфель, хранивший, видимо, не только последний найденный документ, но и всё прошлое Энска.

Да-а, в воздухе пахло праздником, мороженым и… чем-то тревожным.

Софья проводила взглядом москвича и вздохнула:

– Ну что же, посмотрим, какой сюрприз приготовит нам завтра День города.

В сумочке заверещал телефон. На экране – Василий Арсеньев, приятель Софьи, художник, философ и знаток вин и джаза.

– Софьюшка, голубушка, ну где же вы? Мы с Риточкой заварили чай. Вы же обещались! Ждём вас!

– Ах, чай! Это хорошо, Василий Иванович! Но я после сегодняшних волнений предпочла бы бокал красного вина. Угостите французским?

– Непременно, Софьюшка! Если вы прихватите с собой баночку вашего чудного варенья с абрикосовыми косточками.

– Поезд ушёл, Василий Иванович! Варенье слопали Аннушка с котом Рамзесом. А свежего я ещё не наварила…

– Софьюшка, я вас любую жду: хоть с вареньем, хоть без…

– Ладно уж, угодник престарелых дам! Через полчаса приду с творожными плюшками.

– И на том спасибо! Ждём, голубушка!

Софья убрала телефон и вдруг заметила, что Лужин куда-то исчез. Портфель тоже. Значит, в музей побежали, как всегда вдвоём.

Она вздохнула.

– Сейчас автор женских детективов сказал бы: «Ну, здравствуй, новая книга!» – пробормотала Софья и ускорила шаг в сторону музея, где припарковала «Мазду».

Пинг-понг

Василий Иванович Арсеньев, известный художник со столичной славой и амбициями, стоял у мольберта в позе страдальца, ожидающего, что ему вот-вот должно явиться божественное вдохновение или, на худой конец, чашка крепкого кофе. Нечёсаная седая шевелюра придавала художнику сходство с гибридом Репина и постаревшего пирата, у которого отняли ром, но по недосмотру оставили кисти. Свободная льняная рубаха висела на плечах небрежно, но в этом был свой шарм.

Когда дверь мастерской открылась, Арсеньев вынырнул из-за мольберта с таким проворством, что даже сам Джотто ди Бондонне, увидевший ангела, позавидовал бы.

– Софьюшка! Мы вас ждали, как музу ждут музыканты! Как холст ждёт первого мазка! Как…

– Слишком громко для полудня и чересчур витиевато для человека, у которого вместо завтрака был, судя по запаху, «Каберне» урожая позапрошлого вторника, – хмыкнула Софья, окидывая художника оценивающим взглядом судмедэксперта. – Вы бы ещё скрипку к уху приложили для пущего драматизма. Хотя нет, умоляю, не надо – соседи и так, наверное, решили, что у вас кошка в период романтических похождений.

Василий Иванович по-актёрски схватился за сердце.