– Каких внуков? Их у него нет. Как и детей, кстати… Город заказал. К восьмидесятилетию, – пояснил Арсеньев, подливая вина. – В краеведческом музее и повесят. Рядом с чучелом лося и коллекцией минералов. А бессменного директора, – он понизил голос до театрального шёпота, – наконец-то отправят на заслуженную пенсию. Ему и замену уже нашли. Из Приславля. Но Лужин пока не в курсе. Думает, что будет стоять у руля своего судна до скончания музейных веков.

Софья хмыкнула:

– Подарочек с подвохом. Если бы Аркадий Михайлович увидел этот портрет в нынешнем виде, сам в отставку сбежал бы. Без шума и, возможно, даже без портфеля. Прямо с юбилейного банкета – и в закат.

– Софьюшка, – вздохнул Арсеньев, – я ведь чувствую: этот город не готов к моему искусству. Москва – да. Приславль – возможно. Но не Энск. Здесь культура остановилась на уровне «Трёх богатырей на привале».

– Не переживайте, Василий, город ко многому не готов, – утешила его Софья. – Особенно к своему юбилею в вашем оформлении. Вы ведь так и не явились декорировать сцену. Ладно, шутки в сторону – сейчас мыть руки и за стол к моим плюшкам. Кстати, а где ваша дочь? Вы же говорили, что Маргарита почтит нас присутствием.

– Побежала на площадь посмотреть на молодые дарования, – Арсеньев изобразил жест благословения. – Там какой-то вундеркинд в шесть лет уже экспрессионизм пишет. Рита сказала: «Папа, ты в шесть лет только под столом гулял». Обидно, знаете ли, от дочери такое услышать, – улыбнулся он.

Конечно же, Софья твёрдо знала, где в этом мире порядок, а где – хаос, и поэтому уверенно заявила:

– Вундеркинды – от лукавого. В шесть лет ребёнок должен пачкать обои, а не философию мазать по холсту. Я в этом возрасте вообще думала, что Пикассо – это танец древних народов мира.

Наконец, они закончили разговоры о живописи и прошли на кухню. Софья поставила на стол корзинку с плюшками, уселась поудобнее, расправила юбку, вдохнула аромат ванили и творога и улыбнулась художнику:

– Угощайтесь, домашние. Ещё тёплые. Творог – с фермерского рынка. Не тот, из пакета, где крахмала больше, чем молока. Настоящий, от бурёнки, помнящей зелёную травку.

Плюшки оказались на редкость удачными – хрустящие края напоминали осенние листья, а мягкий, сладковатый творожок внутри, таял на языке с дерзостью первого снега.

Арсеньев примостился у окна, поигрывая отражением света на бокале красного вина.

– Вам бы не в расследованиях копаться, Софья Васильевна, а на кулинарном канале блистать. С такими талантами вы бы и Юлию Высоцкую заставили взять у вас мастер-класс.

– А вам бы, Василий Иванович, не в художники, а в гримёры деревенского театра, – парировала Софья. – Грим у вас – просто загляденье. Особенно в портретах. А вот с драматургией пока слабовато. Хотя страх вы вызвать умеете – я заметила.

– А вы… вы не просто очаровательно язвительная дама, Софья Васильевна, вы бедствие для диеты, – с притворным страданием заметил он, надкусив плюшку, – после ваших кулинарных шедевров мой очередной натюрморт с грушами станет автопортретом.

– А вы, Василий Иванович, – бедствие для женских образов, – не осталась в долгу и Софья. – Последняя ваша «Мадонна» похожа на председательшу ЖКХ «Волжские просторы» Пучкову Ольгу Григорьевну. И что вы, мужики, все на неё так залипаете?

– Это аллюзия! – отбивался Арсеньев, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Символ эпохи! Реализм, замешенный на гротеске и…

– …силиконе и ботоксе? – закончила за него Софья и подмигнула. – Символизм у вас замешен на Каберне. Причём недопитом. А реализм – на фантазиях о том, что критики не заметят отсутствия перспективы. Но я вам по секрету скажу – заметят. Особенно те, кто трезв.

Они ещё немного поиграли в словесный пинг-понг, где каждая реплика могла бы показаться постороннему ударом по самолюбию собеседника. Но на самом деле приятели привыкли к такой подаче «мяча» и оба наслаждались результатом.

Софья добралась до второй плюшки, запила ароматным чаем и вдруг стала серьёзной.

– А что вы скажете про строительство торгового центра, Василий Иванович? Думаете, получится проект?

– Торговый центр? Возможно, и получится, если уже есть решение. Там интересанты крутятся, как акулы вокруг раненого кита. Деньги, власть… люди в костюмах дороже вашей машины. А я-то художник, мне бы только краски, холст и музу. Ну и что-нибудь красненькое для вдохновения, – он поднял бокал, как доказательство своих слов.

– Да-да, бутылочку вина. А то как же иначе? – кивнула Софья. – Но вчера, глядя на ночь, вы мне по телефону заплетающимся языком говорили, что были на усадьбе и что-то там нашли… верно? Я же вижу, как у вас глаз дёргается. Это всегда случается, когда вы что-то скрываете от меня.

– Ну, полазил я по этому купеческому поместью с творческой целью, – признался Арсеньев неохотно. – Нашёл кое-что любопытное, под прогнившей половицей.

– Так значит, это вы секретные бумаги отыскали и Лужину вручили? – воскликнула Софья, чуть не захлебнувшись чаем. – Теперь он с ними бегает, как марафонец. Инфаркт не разбил бы старика! Он же в свои восемьдесят думает, что всё ещё может спринтерские забеги устраивать от музея в мэрию и потом обратно, да ещё и с разворотом на кладбище.