В детстве, когда бабушка Балама в прохладные сухие зимние дни упивалась кукурузным пивом, она рассказывала ему истории о древних богах и героях. Кроме них, он не знал никаких священных символов и песнопений, кроме тех, что повторяли перед игрой в улламал. Но он узнал змеевидные кольца над Сансильвой, чешуйки размером с дом, скользкие, как вода, если бы вода горела, выше пирамид, достаточно высокие, чтобы поглотить солнце или вновь зажечь его, извергая раскаленную лаву из своих раздвоенных языков. Сияющие всеми цветами радуги и ни одним из них, с сердцевиной из белого, как алебастр, камня: Аквель и Ахаль, величественнее богинь, свирепее демонов, первые дети мира. Он едва не застыл от благоговения и изумления, и если бы это произошло, то он бы погиб. Толпа увидела Змей, и что бы они ни поняли, узнали ли они их, сочли ли порождениями Ремесла или вырвавшимися на свободу демонами, они знали, что нужно бежать. В отчаянии они бросились прочь от Змей: по переулкам и в раскачивающиеся на ветру здания, невзирая на град осколков. Но большинство бежало по пути наименьшего сопротивления, по бульвару Сансильва, и людской поток унес Балама к "Панцирю", в небытие.

Балам пробирался сквозь толпу, напрягая мышцы, натренированные десятилетиями бега по скалам и еще большим количеством лет, потраченных на обучение бегунов. В пятидесяти футах впереди стояла каменная статуя какой-то одетой в мантию богини Искари, брешь в людском потоке. Пятьдесят футов могли оказаться и милями. Он протискивался между людьми, бил мужчин в живот, вырывался из цепких рук и пробирался к статуе.

Его обдало жаром, по рукам побежали струйки пота, то ли от взгляда Змей, то ли от их далекого дыхания.

Ноги болели. Чей-то локоть пришелся ему в глаз и разорвал кожу. Кровь потекла по лицу. Он зарычал и стал пробираться еще упорнее, цепляясь ногами за булыжники, отчаянно стараясь не потерять то небольшое сцепление с поверхностью, которое удерживало его на земле и защищало от топота и дергающихся ног.

Вокруг него умирали мужчины и женщины. Они бежали от Змей, как муравьи от луча увеличительного стекла. Тех, кто медлил, давили или сжигали.

В воздухе пахло паникой и кислым потом.

Осталось десять футов. Целая вечность. Он не мог преодолеть это расстояние. Он мог сосчитать свои раны и слабости: сломанный палец, который он вывихнул, когда женщина, с которой он дрался, сдвинулась влево, а не вправо. Кровь в глазах. Спина, искривленная из-за многолетних пробежек по крышам. Сорок лет в застое.

К черту толпу. К черту Стражей, которые кружат над местом разрушений. Может, у него ничего и не выйдет, но еще одно мгновение он будет в воздухе.

Шесть футов. Он оторвался от земли, но вместо того, чтобы позволить толпе нести его вперед, схватился за плечи людей, которые толкали его, и подтянулся, перевалился через них, через их тела, сквозь лес рук и голов, совершив последний прыжок скалолаза...

Не хватило. Он приземлился в футе от свободного пространства вокруг фонтана. Его вес прижал лежащих под ним людей к земле, но другие навалились на него, на них, и потащили его обратно. Он взревел от отчаяния и потянулся к каменной богине Искари, чтобы задушить ее, обещавшую победу.

Его схватила чья-то рука, стальная хватка, тонкая, но неумолимая, скала на пути прибоя.

Он рванулся с силой, способной расколоть камень, и рука разжалась. Он упал, тяжело дыша, в тени статуи рядом со своей спасительницей, женщиной, даже не квечалькой: светлые волосы в спутанных косах, шрам на виске. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, и она хватала ртом воздух, как лошадь после спринта. Он тоже. Он ругался, проклинал и плевался.

— Спасибо.

Она кивнула.

— Балам, — сказал он и постучал себя по груди. Он не мог поднять руку, чтобы протянуть его ей.

— Сэм, — сказала она. А вокруг них мир продолжал рушиться.

***

Мэл металась, кружилась, пойманная в ловушку внутри Змеев.

— Остановитесь, — сказала она на Высоком квечальском, а затем на Низком: — Остановитесь.

Змеи покачивались, сияя ярче умирающего солнца. Мэл зависла на уровне круглых хрустальных глаз высотой в сто футов. Ее кожу обжигало жаром. Пот стекал по лицу — жертвенный пот, пот связанной женщины, которая видит нож. Чешуя Змеев звенела, шипела и потрескивала, когда воздух пытался охладить их, но не мог.

Они ждали ее.

На лице Мэл появилась улыбка.

Змеи дернулись, и ее улыбка померкла.

Из пирамиды в Сансильве, 667, донесся запах жертвоприношения. Змеи почувствовали его, и Мэл тоже.

Темок. Других жрецов, которые могли бы принести жертву, не осталось. Алаксик убивал их одного за другим на протяжении десятилетий, с помощью яда, клинка и магии. Темок должен был стать последним. Но каким-то образом ему удалось сбежать и добраться до алтаря с жертвой.

Неважно. Она сожжёт его на троне власти.

Она полетела вниз по Сансильве к пирамиде, жертве и победе. Змеи ползли за ней.

***

Море, так назывался мир, качающийся, перекатывающийся, вращающийся. Море, и Калеб плыл по нему под женщиной, которая смеялась, как нож, и целовалась, как сталь. Его боль поднималась к солнцу, подобному пылающему кольцу в небесах: выжженному солнцу, священному солнцу.

Калеб последовал за болью вверх, к свету.

Он моргнул, глядя на серую арку хрустального купола. Его голова раскалывалась от боли. То же самое происходило с его рукой, рёбрами и всем остальным телом.

В воздухе витали благовония.

— Кет, Повелитель Моря, Экчилти, Создатель Солнца, Семя Камня, принимающий подношения. Близнецы отдали себя, когда умер их отец, солнце. Да, они отдали себя, вскормили Змей своей кровью и плотью из сердца. В невинности своей они вскормили их, и мы сохраняем невинность в память о них.