— Может, ты ему и не нравишься, но он будет сражаться на твоей стороне. — Калеб порылся в столе и нашёл нож для разрезания бумаги, три ручки и давно высохшую кофейную кружку. Ничего похожего на то, что могло бы разорвать контракт, не нашлось. — Тео, ты знаешь, как разорвать такой контракт?

— Обычно его скрепляют с помощью защитного колдовства, но, похоже, Копил от него избавился. Рви его. Если не получится, попробуй поджечь. Вот, дай я…

— Нет, — сказал Темок.

Тео заскребла ногами по полу, и Калеб поднял голову, чтобы посмотреть, не споткнулась ли она.

Темок стоял позади неё, обхватив её шею локтем. В её глазах читался ужас. Она царапала руки отца, его ладони, его лицо. Её рот раскрылся, чтобы вдохнуть. Шляпа упала на пол. Она запрокинула голову, но Темок сжал её ещё сильнее.

Её глаза закатились, и она обмякла в руках отца.

Калеб бросился на Темока.

Отец развернулся быстрее, чем Калеб успел моргнуть. Его кулак описал размытый полукруг.

Мир погрузился во тьму.

46

Темок посмотрел на своего поверженного сына и покачал головой. Он был храбрым мальчиком, который вынес на себе отца, вырос, пока не стал мужчиной, и только материнская рука направляла его.

Он был слаб, но он жил во времена слабости. Войны Богов содрали с мира кожу и повесили его на кресте. Сильные падали, а трусливые процветали. Неудивительно, что поколение Калеба впало в отчаяние и пошло на компромисс. Неудивительно, что дети войны пили и предавались блуду, играли в азартные игры и танцевали, а после долгих пьяных дней, переходящих в ночь, задавались вопросом, почему их жизнь кажется бессмысленной.

На поясе у Темока висел обсидиановый нож. За семьдесят лет он дважды пользовался этим лезвием. В возрасте десяти лет, во время посвящения в жрецы, он вырезал на своей груди знаки богов руками, скользкими от крови, которую нанесли ему учителя. Второй раз это случилось в ту ночь, когда в Скиттерсилле поднялись баррикады, он склонился над своим сыном и вырезал те же символы на его теле.

Темок никогда не задумывался о своей цели. Его целью было острие этого ножа.

Он опустил сына на пол рядом с Тео и повернулся к королю в Красном. Круглый череп Копила блестел. Шесть десятилетий назад из этого ухмыляющегося рта вырывались раскаты смеха, когда он разогнал жрецов квечал и разбил их богов. Он пронзил Темока ледяным шипом и оставил его корчиться в муках.

Темок поставил ногу на череп и надавил. Кость не поддалась.

Он наступил на нее. Кость отскочила от пола, но не раскололась. Он взревел и прыгнул на череп обеими ногами, но тот зазвенел, как железный, и он отшатнулся. Тени на лице Копила насмехались над ним.

Луна разорвала солнечный круг. Время для мести еще придет, позже. Ему нужно было спасти целый мир.

Темок поднял на руки подругу своего сына, девушку, которая никогда не знала мужского прикосновения, служанку алтаря, жертву, признавшуюся, что готова умереть. Он положил ее на алтарь.

Он склонил голову, выхватил нож и запел.

***

Мэл и луна открыли рты и выдохнули огонь. Луна раздулась и потемнела, поглощая солнечное тело. Мэл тоже поглотила пламя и преобразилась.

На землю упали тени. Она творила свое колдовство, воздействуя на спящие разумы Змей. Они шептали ей из глубины своих снов. Они знали ее имя. Наступило затмение, и звезды призвали их на битву.

— Идите, — прошептала она, берясь за поводья Змеев. — Настал ваш час. Пробудитесь и станьте моим оружием.

Земля задрожала. Здания заходили ходуном, пирамиды затряслись. Последовал еще один толчок, сильнее первого.

— Просыпайтесь, — приказала она. — Солнце умирает. Звезды кружат, как голодные стервятники, и пожирают свет, истекающий из его оболочки. Когда оно меркнет, они сияют.

Выходите.

На поверхности земли воцарилась тишина. Мэл резко открыла глаза.

Под панцирем мира Змеи зашевелились, потянулись и пробудились.

***

Балам рассмеялся, когда произошло первое землетрясение. Другие протестующие кричали, стоя в задних рядах толпы на бульваре Сансильва перед "Панцирем Кэнтера". Это были новички в городских беспорядках. Хозяева и Стражи Дрездиэль-Лекса использовали свою власть, чтобы подавлять сопротивление. Они сотрясали землю и сжигали небо, чтобы посеять страх, но редко убивали. Закаленные в боях протестующие дрожали только при виде когтей коатлей и молний. Или же они ничего не боялись, потому что оружие Ремесленников двигалось быстрее, чем могли уследить человеческие глаза и услышать человеческие уши, а бояться его, значит жить в постоянном страхе.

Балам не боялся. Десятилетия бега по скалам и участия в беспорядках выжгли из него все эмоции.

И если это не было планом Стражей и земля дрожала сама по себе, что ж, Дрездиэль-Лекс, город на краю океана, и иногда земля содрогается под его тяжестью. Толпа надвигалась на него, километры потных тел, воняющих мясом, кожей и яростью.

— И это все, на что вы способны? — крикнул он в небо, в сторону пирамиды, укрытой за щитом.

Когда произошло второе землетрясение, он уже не смеялся.

***