Прозрачное, звенящее утро раннего сентября умыло свежестью улицы провинциального Н-ска. Обычно пыльная и пустая по раннему времени привокзальная площадь полнилась людьми, спешившими загодя занять место поближе к прибывающему через час экспрессу из Москвы. Там и сям из переулков выходили чисто одетые мастеровые, небогатые мещане и прочий принарядившийся рабочий люд. Мелкие торговки, почуявшие прибыток, уже раскладывали нехитрую, только что приготовленную снедь. А к парадным, в обычное время закрытым воротам вокзала то и дело подъезжали коляски, из которых выходили лощёные провинциальные господа с барыньками, одетыми по прошлогодней моде; слегка смущённые барышни, стрелявшие глазами сверстникам и перемигивающиеся с подругами; пузатые купцы в ярких кафтанах и смятых гармошкою сапогах; снулые чиновники в партикулярном; и прочий зажиточный люд. Наконец на площадь строем вышли городовые с полицмейстером во главе. Облачённые в парадные мундиры служители закона растолкали народишко попроще и установили оцепление у главного входа.

На площадь выкатилось роскошное ландо городничего. Отставной пехотный генерал Быстровско́й, принявший Н-ск несколько десятилетий назад, был весьма любим и уважаем публикой, брал немного, не зарывался и всегда решал дела, к вящей радости всех сторон, не забывая, конечно же, и себя. Грузно выйдя из остановившегося экипажа и подав руку супруге, такой же полной с румяным неулыбчивым лицом даме в годах, городничий последовал мимо козырявшего оцепления и скрылся в здании вокзала.

Вслед за ним остановился не менее шикарный тарантас, с которого спустился предводитель дворянства Воронкин, живо обсуждавший что-то с богатейшим купцом первой гильдии Оторвины́м, местным меценатом, жуиром и бонвиваном. Отчаянно жестикулирующая парочка проследовала за городничим.

Рыжков с женой прибыли на вокзал загодя и уже успели раскланяться с шапочными знакомцами, поприветствовать приятелей и перекинуться ничего не значащими фразами с друзьями, собравшимися в господском зале ожидания, где толпился весь свет города и уезда. Оставив Нину в одном из начинавших собираться дамских кружков, непринуждённо щебечущем о чём-то, ротмистр направился в сторону начальства. На ходу раскланялся с Понизовым, о чём-то тихо беседующим с Журбиным, и подошёл к жандармскому исправнику, блиставшему, в отличие от него, парадным мундиром. Владимир Петрович, до того стоявший к Рыжкову вполоборота, повернулся всем корпусом к подчинённому, так как не мог крутить головой из-за высокой стойки плотного воротника, расшитого золотой нитью.

– Доброе утро, господин полковник! – поздоровался ротмистр, по привычке потянувшись козырнуть, но вспомнил, что одет в гражданское.

– Антон Владимирович, доброе утро! – прогудел Вилеж. – Решили самостоятельно произвести операцию? Похвально!

– Да, сами знаете, Владимир Петрович, наше отделение по штату в основном конторское. Для полевой работы по профилю только я да мой адъютант Егоров годны, остальные либо вовсе дара не имеют, либо волховством владеют в самом зачаточном состоянии. Я так в плане мероприятий и указывал.

– Да, да. Всё верно, голубчик. Да и не к надобности тебе ещё кудесники. Сам-то со скуки небось не знаешь куда себя деть.

– Не без этого, Владимир Петрович.

– Что ж, не смею больше задерживать. – Вилеж вернулся к прерванному разговору, показав ротмистру, что тот свободен.

Рыжков немного походил по залу в поисках Егорова, выглянул на площадь и увидал адъютанта за оцеплением. Полицейские не собирались пропускать в вокзал Дмитрия Ивановича, одетого в простую гражданскую тройку, а потому чем-то напоминавшего гимназического учителя. Ротмистр махнул ему, чтобы тот оставался снаружи и вернулся в залу, где ещё немного прошёлся между беседующими о светской ерунде группками. В конце концов он присоединился к одной из них, где поучаствовал в споре о надвигающемся «Синем звоне».

Помещик, имени которого Антон Владимирович не помнил, страстно доказывал, что он-де сам видел крестьянина, пропавшего во время этой напасти лет сорок назад. И что тот, может, пару лет тому, как ни в чём не бывало, благополучно вышел из молочного тумана, всегда образующегося во время «Синего звона». А что самое главное – первым же делом пошёл к помещику, у которого был в крепости (а об отмене крепостного права, он, понятное-то дело, был ни сном ни духом). И там, приняв барского внука за его же деда, винился перед ним за то, что будто бы плутал в тумане несколько суток, а потому не явился на барщину и божился, что все недоимки обязательно отработает.

Его визави – убелённый сединой кандидат университета Чихандов, переехавший из Петербурга в поисках тишины, необходимой ему для написания очередного научного труда, – яростно спорил с ним, что быть того не может.

– Да поймите же Вы, уважаемый! – всё более распалялся профессор. – Есть море самых подробных исследований, говорящих о том, что растяпа, оставшийся под открытым небом при приближении «Синего звона», пожирается иномирной сущностью демонического свойства, а потому никак не может куда-либо вернуться, тем более сорок лет спустя. Наша Академия наук, Гейдельберг, Сорбонна, даже сам Оксфорд, – тут старик воздел указующий перст горе, – буквально все научные труды этих уважаемых храмов науки утверждают одно: это – нонсенс и глупейший вздор!