Арт расплачивался с водителем, его движения были спокойными, уверенными. Он казался частью этого нового пейзажа, человеком, которого не покидала возбудимость даже в чужом мире. Мия же чувствовала себя вставленной в чужую картинку, актрисой, забывшей текст.

— Готова к открытию Катара? — спросил он, подходя и забирая её чемодан. Его пальцы коснулись её руки, и это простое прикосновение здесь, под палящим солнцем, казалось обжигающим.

— Готова забыть, как выглядит монитор компьютера и папки с делами, — ответила она, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость.

Лобби отеля поражало масштабом и пустотой. Высокие, в несколько этажей потолки, гигантская люстра из хрусталя и бронзы и почти полное отсутствие людей. Тишина была дорогой, купленной и тщательно поддерживаемой. При регистрации им предложили прохладный гранатовый шербет и влажные полотенца с запахом огурца и мяты, истинная свежесть в таком душном месте. Арт говорил с менеджером по-английски, но с такими интонациями, будто всю жизнь здесь жил. Мия наблюдала за ним, ловила себя на мысли, как сильно он изменился за эти годы — из растрепанного студента в этого состоявшегося, твёрдо стоящего на ногах мужчину. И как она, замученная и замороженная внутри, теперь пыталась догнать его в этом движении вперёд.

Их люкс находился на двадцать восьмом этаже, с панорамным видом на залив и раскинувшийся в дымке город. Когда дверь закрылась за портье, оставив их в объятиях тишины и прохлады кондиционера, напряжение, которое Мия носила в плечах с самого аэропорта Лос-Анджелеса, на мгновение ослабло.

— Ну что, — сказал Арт, подходя к окну. Солнце освещало его профиль, подчёркивая сильную линию челюсти. — Никаких призраков. Только море, песок и ты.

Она подошла к нему, встала рядом. Их отражения были смутными пятнами на ярком фоне залива.

— И ты, — тихо сказала она.

Он повернулся к Мие. Нежно, почти с вопросом, прикоснулся пальцами к её виску, отводя прядь волос за ухо. Его прикосновение было исследовательским, полным такого трепетного внимания, что у неё перехватило дыхание.

— Ты здесь? По-настоящему? — спросил он, глядя ей в глаза.

Вместо ответа девушка поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. Первый поцелуй здесь, в этом новом мире, был не похож на все предыдущие — осторожные, полные невысказанного. Это было медленное, глубокое погружение. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми. Он не торопился, давая ей возможность отступить, но она не отступала. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в ткань воротника его рубашки. Он ответил ей с той же мерой — его руки скользнули по её спине, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждую выпуклость через тонкую ткань одежды.

Это был не просто поцелуй. Это было заявление. Согласие. Сдача в плен по собственному желанию.

Он оторвался, его дыхание стало прерывистым. Синие глаза потемнели, стали почти черными.

— Мия, — просто сказал он, и в этом одном слове была и просьба, и предупреждение, и обет.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он взял её на руки — легко, как будто она не весила ничего, — и понёс в спальню. Её мир сузился до его запаха — мыла, кожи, чистого хлопка и чего-то неуловимого, лично Артура. Лёд, годами копившийся вокруг её сердца, дал первую трещину с глухим, внутренним звуком.

Он опустил её на огромную кровать с белоснежным постельным бельём, но не навалился на неё, а опустился рядом, продолжая смотреть ей в лицо, как будто читая карту местности, которую долго изучал издалека.

— Мы никуда не торопимся, — прошептал он. — У нас есть целая вечность впереди.

И он начал исследовать её. Не как завоеватель, а как первооткрыватель. Его губы касались уголков её рта, линии скулы, век. Его пальцы расстёгивали пуговицы на её блузке с такой медлительной, почти церемониальной тщательностью, что каждый шорох звучал как удар сердца. Когда ткань разошлась, и его ладонь, широкая и шершавая, легла на её обнажённую кожу у талии, она вздрогнула — не от холода, а от электрического разряда чистого, нефильтрованного желания. Оно было настолько сильным, что граничило с болью.

— Арт, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала мольба, которую она сама не ожидала.

Он, кажется, понял всё без слов. Его поцелуи стали увереннее, требовательнее, но в них не было и тени той собственнической жадности, которая так пугала её в прошлом. Это был диалог. Он реагировал на малейшее движение её тела, на каждый её вздох. Когда они наконец остались полностью обнажёнными, в полосе света от не задёрнутых жалюзи, он остановился, чтобы просто смотреть на неё. Его взгляд был полон такого немого восхищения, что ей захотелось плакать.

— Ты невероятна, — сказал он хрипло. — Всё это время. Ты была и будешь невероятна.