— Прости, сын. Правда. Это единственное, что я от тебя скрывал. И делал это по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что рано или поздно придется всё рассказать, и, скорее всего, именно так. — Он сухо усмехается. — Я надеялся, что вы сблизитесь, и он сам тебе всё скажет.

Пауза.

— Не сработало.

— Эгоистичным, в смысле?

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Постарайся не обижаться, но ты жуткий перфекционист. И мне ненавистно это признавать, но я думаю, что его состояние повлияло бы на твое решение. Ты бы отказался от тура с отличным гитаристом, а он, в свою очередь, лишился бы шанса осуществить свою мечту. Это был его последний шанс. — Он резко выдыхает. — Я был на его месте. Был таким же отчаянным. И я увидел это сразу.

Лицо отца мрачнеет. Так происходит всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, задолго до того, как они с мамой поженились.

— Он хотел этого сильнее всех. Гораздо сильнее, чем любой другой, кто приходил на прослушивание. И он талантливее половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если тебя это злит, но я хотел, чтобы у него получилось.

— Ты сейчас сильно усложняешь мне задачу продолжать злиться, — говорю я, поднимая на него взгляд.

Отец не отвечает. Его глаза не отрываются от Эл-Эла. Я наблюдаю за ним и вижу только сочувствие, исходящее от него волнами. Замечаю, как с его руки свисает моя сумка. Отец будто спохватывается, что завис, и протягивает ее мне.

— Я принес кое-что. На случай, если ты решишь остаться. Там еще и перекусить найдешь.

Я беру сумку.

— Спасибо. Они обещали принести раскладушку. Хотя я вообще не понимаю, зачем остаюсь. Я сегодня чуть не выкинул его с балкона.

— Родственные души не всегда ладят. Чаще наоборот — лбами сталкиваются, — говорит он. — За годы я это понял. Постарайся понять, сын: карты, которые ему выпали, были жестокими. Он, может, и оказался скользким мудаком, но по какой-то причине у него была своя роль в нашей жизни.

— Ты правда веришь во всю эту космическую чушь про 11:11, пап?

— Блядь, да. Я не раз пытался отмахнуться от этого логикой. И даже когда мне это удавалось, всё равно оставалось ощущение, что за одной причиной скрывается другая. Я перестал пытаться это объяснить много лет назад.

— Понимаю, о чем ты. Еще десять минут назад не понял бы. Но поверь, меня сейчас трясет.

Он качает головой, взгляд настороженный.

— Факты есть факты. А то, что происходило с нами за эти годы — особенно в нашей семье, — большинство назвали бы цепочкой совпадений. Я же называю это маленькими чудесами. — Он резко выдыхает. — Я вымотан. Я поеду в отель. Напиши, когда он очнется.

— А если не очнется? — спрашиваю я. Между нами повисает долгая, тяжелая пауза.

— Тогда это будет трагедия, — отвечает он, бросив взгляд на Эл-Эла и отводя глаза.

— Я не ненавижу его. И, если честно, я уже почти не злюсь. Но не понимаю почему, — признаюсь я.

— На аппаратах жизнеобеспечения он выглядит довольно безобидно. И, возможно, потому, что ты наконец увидел за всей его херней человека, который страдает. — Он смотрит на меня. — И потому что я вырастил хорошего мужчину.

Я сглатываю и снова смотрю на Эл-Эла.

— Что, блядь, нам теперь делать с туром? Я не хочу оставлять его в больнице. Не думаю, что вообще смог бы выйти на сцену, если он… вот так. Здесь.

— Всему свое время, — говорит отец. — До тура еще есть время. Мы во всем разберемся.

— Да? — мне удается выдавить улыбку. — Ты что, вернешься из отставки?

— Да ни за что, — смеется он. — И вообще-то я барабанщик.

— Лучший из ныне живущих, — добавляю я.

Он хлопает меня по плечу на прощание.

— Люблю тебя.

— Я тебя тоже, — отвечаю я, и он оставляет меня в палате с Эл-Элом, который сейчас дышит только благодаря аппарату.

Я открываю сумку и достаю зубную пасту и щетку, чистую футболку и дорожный кусок папиного мыла Irish Spring. Не могу сдержать улыбку, увидев его, и направляюсь в крошечную ванную в палате, чтобы принять душ. Сегодняшняя ночь определенно пошла совсем не по тому сценарию, которого я ожидал.

Отвлеченный всем, что произошло за последние четыре часа, я уже выдавливаю пасту на щетку и только тогда понимаю, что по старой привычке поставил телефон у раковины. Так, как делал раньше. Месяцами.

Разница лишь в одном.

По ту сторону экрана — тьма.

Внутри меня обрушивается раздирающая боль, когда я снова и снова прокручиваю в голове каждую деталь последних часов.

Она подписала.

Измученный и уязвимый до костей, я снова и снова возвращаюсь мыслями туда, где они застряли весь последний год. Я устраиваюсь на только что доставленной кровати, поставленной рядом с койкой Эл-Эла. Она оказывается куда удобнее, чем я ожидал. Благодарный за удобство, я сажусь, поправляю подушки и подтягиваю сумку к себе на колени.

Проглотив Тайленол и запив его водой, которую оставил отец, я снова смотрю на Эл-Эла. По словам специалиста, он всё еще далек от стабильного состояния. Прогноз остается неопределенным. Но одна лишь кома говорит сама за себя.