Он улыбнулся тише, чем улыбка бывает, когда хочется сказать больше, чем позволяют приличия.

– За игру, – ответил он, – и за то, что ты слушала меня – о виски, о памяти…

Её глаза на мгновение задержались: да, что-то он сказал, что проскользнуло в воздухе – что виски оставляет послевкусие времени, что в аромате скрывается забытое.

– Я слушала, – прошептала она. – Чёртово выражение, но… красивое.

Он чуть наклонился, словно собираясь поцеловать руку, но остановился.

– До завтра, Ева, – тихо сказал он.

Она кивнула. Он повернулся и ушёл под навес отеля, шаги его глухо звенели по каменным плитам.

7

Лондон к вечеру стал мягче, свет фонарей ложился янтарными пятнами на мокрый после дневного дождя асфальт. Машина плавно свернула с оживлённой улицы в тихий переулок Ноттинг-Хилл, где дома стояли плечом к плечу – викторианские, пастельно-голубые, нежно-розовые, лимонные, как будто кто-то выстроил их в ряд, чтобы показать палитру возможных оттенков меланхолии. Сегодня хотелось приехать именно сюда – прежняя квартира мамы, которая давно уже стала уголком тишины Евы.

Ева остановила машину у дома с фасадом нежно-лавандового цвета. На чугунных перилах, ведущих к парадной двери, вились плющ и остатки летней глицинии. Здесь пахло влажной листвой и чем-то сладковато-дымным – ароматами соседских каминов. Она замерла на секунду, глядя на окна верхнего этажа: мягкий свет пробивался сквозь белые шторы, и от этого дом казался не зданием, а фонариком в руках ребёнка.

Поднявшись по узкой лестнице, Ева открыла дверь. Внутри её встретила тишина – густая, как бархат. Квартира была не роскошной в прямом смысле, но каждая деталь в ней говорила о вкусе и памяти.

Белые стены, пол из старого дуба, мягкий ковёр ручной работы. В гостиной – низкий диван цвета мокрого песка, а напротив него стеллаж с книгами. Полки ломились от альбомов по искусству, томов Вирджинии Вульф и Сьюзен Зонтаг, рядом стояли медицинские справочники – напоминание о несбывшейся мечте.

У окна – старое пианино «Bechstein», покрытое лёгким налётом пыли; на крышке – хрустальная ваза с сухими розами и фотография родителей. Мать, русская женщина с мягкими глазами, и отец – высокий англичанин с прямой осанкой, человек, который считал, что врачебная практика слишком тяжела для дочери, а искусство – достойнее и легче.

На стенах – диалог стилей: репродукция Брейгеля «Притча о слепых» соседствовала с абстрактным полотном молодого лондонского художника; рядом – небольшой этюд, написанный ею самой в юности, когда она ещё мечтала рисовать.

Она прошла на кухню – светлую, с серыми фасадами и медными ручками, где на подоконнике в керамических горшках росли базилик и розмарин. Включила кофемашину – привычный ритуал, даже вечером. Горячий аромат наполнил комнату, и она, сняв плащ, медленно поставила чашку на высокий столик.

Ева села у окна, глядя вниз на улицу, где редкие прохожие прятались под зонтами. Ей вспомнились слова Алексея за столом у Браунса: его взгляд, прямой и задумчивый, когда он говорил о виски и памяти, как о книгах, что хранят дыхание времени. Она ещё не знала, почему эта фраза задела её так сильно. Может быть, потому, что в нём одновременно звучали два мира – тень улиц и свет библиотек.

Она отхлебнула кофе, положила ноги под себя и позволила тишине заполнить её. Завтра они должны были лететь в Антверпен. Её часть миссии началась – и впервые за долгое время Ева ощутила не только профессиональный азарт, но и лёгкую дрожь ожидания.

8

Утро в Ноттинг-Хилл всегда начиналось с особого света: он был мягким, как если бы Лондон пытался извиниться за свои вечные дожди. Сквозь шторы пробивались полосы янтаря, ложились на деревянный пол, на белый плед, сброшенный ночью с дивана.

Ева проснулась рано, ещё до звонка. Некоторое время лежала, слушая, как за окном хлопают двери первых лавок, как тихо гудит автобус на соседней улице. В кухне кофемашина снова наполнила воздух запахом свежесмолотых зёрен.

Телефон завибрировал на столике. Она, не торопясь, взяла трубку.

– Доброе утро, – голос Алексея был бодрым, чуть ироничным. – Как спалось в столице империи?

– В столице империи всегда спится настороженно, – ответила она. – Что-то подсказывает: сегодня начнётся настоящий марш-бросок.

– Начнётся, – он сделал паузу. – Антверпен. Вылет в одиннадцать. Все расходы я беру на себя.

– Прекрасно, – сказала она спокойно, хотя внутри кольнуло лёгкое волнение. – Надолго?

– Никто не знает, – ответил он. – У некоторых городов есть привычка держать гостей дольше, чем они планировали.

Она улыбнулась его интонации и пошла собирать вещи. Чемодан был небольшой: несколько платьев, удобные туфли, папка с заметками по северному Возрождению. Всё строго, элегантно и без излишеств.

* * *