– Всё это, – Ева провела рукой в воздухе, будто очерчивая квартал, – выстроено для покоя. Но на самом деле это фасад. За ним – сделки, интриги, войны. Лондон умеет носить маски.

– В этом он похож на людей, – заметил Алексей. – За внешней респектабельностью всегда скрывается то, что лучше не показывать.

Они оба замолчали. За окном мелькнули витрины книжных магазинов. Алексей задержал взгляд.

– Книги, в отличие от людей, не умеют носить маски. Но умеют хранить тайны.

– Или создавать их, – тихо сказала Ева.

И в этой фразе было предчувствие: тайны, за которыми они пойдут, уже тянулись к ним, как туман над Темзой.

* * *

Телефон Евы коротко вибрировал. Она взглянула на экран – имя отца. Подняла трубку, и голос в салоне стал тише, чем дыхание.

– Да, папа… – сказала она по-английски, её тон был уважительным, но свободным. – Спасибо. Я поняла… Конечно. Мы будем там к семи.

Она выключила телефон и задержала взгляд в окне, где капли дождя превращались в длинные серебряные нити.

– Он согласен? – спросил Алексей.

Ева кивнула.

– Да. Вечером. У Браунса.

– А он знает, ради чего мы идём?

Она посмотрела на него внимательно.

– Он знает достаточно. И, поверь, ему этого хватает.

Алексей чуть усмехнулся.

– Мне нравится эта формула: достаточно. Как будто в искусстве или в жизни можно что-то измерить дозами.

– Иногда приходится, – ответила она. – Даже великие картины существуют в мире счетов и расписок. Ты, как юрист, должен это понимать.

– Понимаю, – кивнул он. – Но всё равно не перестаю верить, что есть вещи, которые ускользают от любого контракта.

Ева вскинула брови.

– Например?

Он задумался, но не отвёл взгляда.

– Любовь. Или предательство.

Она не ответила сразу. Машина тронулась вперёд, и Лондон снова завертелся вокруг них: мостовые, арки, мокрые витрины, дым из уличных киосков.

За окнами тянулся Лондон – стальной и мокрый. Узкие улицы сменялись проспектами, витрины отражали потоки фар, а редкие деревья, высаженные вдоль набережных, выглядели так, словно их заставили дежурить на этом ветру. Машина мягко плыла по асфальту, и в этой плавности возникла пауза, в которой Ева решилась.

– Алексей, – сказала она спокойно, будто продолжала незаконченный разговор. – ты же понимаешь, что мне не хватит объяснения про «потерянный шедевр». Картина – это слишком тонкий предлог. Здесь что-то большее.

Он слегка повернул голову, взглянул на неё, но промолчал. В серо-голубых глазах скользнуло колебание, которое можно принять и за усталость, и за нежелание раскрывать карты.

– Я выросла среди коллекционеров, – продолжала Ева, – знаю, как звучат настоящие легенды. Обычно их используют, чтобы скрыть сделки или продать миф за миллионы. Но ты говоришь иначе. У тебя нет интонации торговца. Значит, на кону – не деньги.

Он усмехнулся почти печально.

– Деньги здесь действительно не главное.

– Тогда что? – её голос был мягким, но цепким. – Древние символы? Политическая игра?

Он замолчал на несколько секунд, и лишь звук дождя по стеклу заполнял тишину.

– Эта картина, – произнёс наконец Алексей, – должна стать подарком. Знаком. Жестом, который способен изменить тон переговоров между двумя самыми сильными странами.

Ева не отвела взгляда.

– Значит, Вы ищете не просто Брейгеля. Вы ищете аргумент для президентов.

– Да, – сказал он просто. – И понимаешь теперь, почему я не мог сказать сразу?

Она чуть склонила голову, как врач, который смотрит на пациента и пытается понять, насколько опасен диагноз.

– И ты веришь, что полотно может повлиять на войны и миры?

– Я верю, – Алексей посмотрел в окно, где темнела Темза, – что символы порой сильнее армий. Но… – он на миг запнулся, – я не уверен, что это делает всё правильным.

В машине стало теснее от его слов, как будто воздух принял на себя вес сомнений.

Ева тихо вздохнула.

– Ты знаешь, чем рискуешь?

– Знаю, – он улыбнулся коротко, безрадостно. – В лучшем случае – потерять себя. В худшем – убедиться, что уже давно потерял себя безвозвратно.

Она не ответила сразу. И только через несколько минут, когда за окном мелькнули ворота белого особняка, произнесла:

– Тогда начнём с того, что узнаем, существует ли эта картина вообще.

Лондон к вечеру умел становиться одновременно серым и золотым. Фонари зажигались на влажных мостовых, и казалось, что туман дышит янтарём.

4

Машина свернула в тихий квартал Челси, где высокие фасады таунхаусов смотрели на мир одинаково отстранённо: как будто здесь ничто не менялось уже двести лет, кроме марок припаркованных автомобилей.

Особняк Дэвида Браунса был скрыт за чугунными воротами с вензелями; за ними – сад с подсвеченными статуями, где поздние розы держали цвет вопреки сезону. Дом стоял не кичливо, а внушительно: белёные стены, колонны у входа, окна в три человеческих роста.