– Не глаз, рутина. – Она чуть склонилась над страницей. – Смотри: вот «Catalogus picturarum et imaginum» – перечень изображений, участвовавших в торговле с Коком. Рядом – «explicatio» – иногда добавляют пояснение. Идём по алфавиту названий? Нет, это глупо. В шестнадцатом веке алфавит никто не любил. Идём по темам.

Они разделили фронт. Ева ловила глазами латино-голландские связки, Алексей – цитаты на полях.

Питерс приносил, уносил; Ева прочёсывала колонки линейкой-«окном»; Алексей все также пытался ловить краткие пометки.

– Перерыв? – предложил он, когда в висках появилась лёгкая дрожь от прицельного фокуса.

– Пять минут воды, – кивнула Ева. – Кофе из автомата – способ поссориться с желудком. Вернёмся – и я хочу добить третий.

Короб третий – «описи Галле и Йонгелинка»

Здесь линии начали сходиться. В третьем коробе у Евы поехало – нет, не «счастливое» совпадение, а закономерность: опись листов для Филипса Галле и отдельный раздел «Designa P. Bruegel» – проекты Брейгеля, переданные в гравюру. На полях – чужая рука, не из типографии: чернила более сухие, почерк моложе.

В узкой колонке заголовков Ева остановила линейку и легонько постучала ногтем по строчке:

– Смотри. «Tabula caecorum ductorum». – Она подвинула линейку Алексею. – Буквально – «таблица ведущих слепцов». Это не бухгалтерская «таблица». Тут tabula = «изображение/доска». Похоже на заглавие мотивной сцены.

Алексей наклонился:

– Дальше – «prope Bruxellas»… «Рядом с Брюсселем».

– Что логично, – сказала Ева, и голос у неё чуть потеплел. – Но больше меня интересует не строка, а поле.

На правом поле, ближе к загибу, чернел крошечный занос чернил – как будто кто-то, нащупав нужную строку, опёрся пером именно здесь. Ниже – чисто. Ева попросила у Питерса боковой свет.

Лупа щёлкнула на шарнире, блеснула; и на загнутом краю страницы, там, где обычно её подрезают, проступило нечто вроде маленькой цветочной розетки – шесть лепестков, процарапанных остриём. Такое печатники делают машинально – «для руки», как музыкант стучит такт.

– Флёрон, – едва слышно сказала Ева. – Типографский цветок. И рядом… – она вдохнула, – едва видный ряд микроточек. Баловство булавкой? – Она наклонила лист к косому свету. – Нет. Смотри на просвет.

Алексей встал и придвинулся. Если держать лист под углом, микропроколы складывались в строчку – не цветок и не знак. Это были буквы. Без чернил, без графита – голая перфорация.

V E R I T A S.

Они не произнесли его вслух. Просто стояли, будто воздуха на двоих стало меньше, и каждый пытался дышать тишиной. Ева первой улыбнулась – не победно, а благодарно.

– Идём по этой же колонке, – уже деловым тоном сказала она. – Такие «цветки» ставят у «своей» строки. У какой руки – у такой и шифр.

Сместились на полсантиметра вниз – и правда: на поле, крошечным сухим курсивом – «cap. S. Annae, Pede». И короткая отметка: «vid». – «смотри».

– «Часовня Святой Анны, Педе», – прочитал Алексей. – «Педе» – это…

– Sint-Anna-Pede, – кивнула Ева. – Маленькая деревня под Брюсселем. И – внимание – именно её часовня на фоне у «Притчи о слепцах». Это не «фантазия», а реальный пейзаж – церковь идентифицирована по силуэту и линии ландшафта.

Она расправила плечи, как дирижёр перед вступлением.

– Питерс, – обратилась почти в пустоту (но тот, конечно, был рядом), – можно ли посмотреть альбом с репродукцией «Притчи о слепцах»? Любой приличный репринт.

– Есть, – коротко кивнул Питерс. – Минуту.

Они остались вдвоём, и Алексей позволил себе расслабить плечи.

– Ты вела нас, – сказал он просто.

– Я лишь слышала, как бумага шепчет, – Ева усмехнулась. – Флёрон, «vid»., проколы – это их способы подмигивать друг другу. Мы просто встали на линию.

– Линия у нас из трёх камней, – он загибал пальцы. – «слепцы», «Анна», «veritas». В юр… в моей логике это называется «достаточность совокупности».

– В нашей – «наконец-то щупаемое», – ответила она.

Питерс вернулся с альбомом. Меловая бумага отдавала прохладой. На развороте – шесть фигур с тростями, и первый уже падает в канаву; следом, как ноты по диагонали, полетят остальные.

Ева не читала лекцию – раскладывала инструменты: