– 1568 год. Почти финал: через год он умрёт. Сюжет – евангельский: «Если слепой ведёт слепого, оба упадут в яму». У Брейгеля – шесть, и каждый слеп по-своему: бельмо, атрофия, травма века – медицинская точность для XVI века поражает. Теперь фон: это не «типовой храм», а часовня Святой Анны в Sint-Anna-Pede – опознана по силуэту, колокольне и тропинке у подножья. Деревушка Синт-Анна-Педе расположена неподалёку от Брюсселя, среди холмов Пайоттеленда – там Брейгель, по некоторым данным, делал зарисовки натуры. Он не любил абстракцию – писал то, что видел. Но почему именно церковь св. Анны была включена в притчу о слепцах? Почему Анна? Святая Анна – это мать Девы Марии, а её имя в переводе с иврита означает «благодать». Однако в контексте XVI века мог быть иной подтекст. Возможно, Брейгель выбрал церковь Святой Анны как символ старой католической веры (церкви) на перепутье. Некоторые историки читают картину «Слепые» двояко: то ли как критику слепого фанатизма и упадка церкви (шестеро слепцов идут на фоне храма, не замечая его), то ли наоборот как предостережение против слепого следования еретическим проповедникам вместо церкви. Брейгель оставил это двусмысленным, но сам выбор реального места наводит на мысль: в этой церкви или её окрестностях может скрываться что-то. Возможно, художник указал точное место, связанное с тайником, – например, церковь, где можно найти послание. Кроме того, Святая Анна в христианской традиции почитается как бабушка Иисуса, связующее звено между Ветхим и Новым Заветами. Влияние её культа в Средние века было велико. Не исключено, что Брейгель заложил тонкий знак: искать «истину» следует, обратившись к матери Марии, то есть к истокам веры, возможно, скрытым вне официальной церкви. Он оставляет двусмысленность – это его манера.

Она провела ногтем вдоль зелёной полосы-тропы:

– Для нас важнее другое. В архиве рядом с «таблицей слепцов» – «S. Annae, Pede» и перфорация «veritas». Это не просто «времена любят порассуждать о вечном». Это приглашение идти в реальность фона. В саму часовню. И смотреть – на колокольню, чердак, корешки старых книг, тайники. В эпоху иконоборчества в башнях прятали вещи постоянно. И ещё. Ты понял, как библиотеки шутят?

– Библиотеки шутят? – удивился он.

– Конечно. Видел флёрон? Шестилепестковая «маргаритка». В переводе с латинского – margarita – «жемчужина». Иногда так печатники подмигивают друг другу: мол, «здесь жемчужина». Мы её сейчас и нашли. Не всю, но первую песчинку.

Питерс, стоявший на расстоянии, сделал вид, что ничего не слышит, но улыбнулся в пустоту – библиотекари всегда слышат, когда о них думают хорошо.

– Никогда бы не подумал. Хорошо, а искать то что? – тихо спросил Алексей.

– Любую записку настоятеля, любую ленту с латинской рукой шестидесятых. Любой мостик на юг – к месту, «где последние праведники стояли до конца». – Она произнесла это уже почти как цитату, но тут же улыбнулась: – Ладно, мечты отложим. Сначала – ноги на землю. План такой: сегодня – выписки, структура ссылок, конспект. Завтра утром – Sint-Anna-Pede.

– А вечером? – он поднял взгляд.

– Вечером – разговор. Есть бар, где виски подают как часть библиографии, – улыбнулась Ева. – Сделаем вид, что продолжаем работать.

– Почти свидание, – рискнул он.

– Почти научный коллоквиум, – парировала она. – Но можно и в сторону кино расползтись.

– Осторожно, – сказал Алексей. – Я способен часами спорить, почему у «Банды Оушена» лучшая драматургия из позднего Голливуда.

– А я – почему Боланьо внутри короче, чем снаружи, – рассмеялась она.

Они попросили отложить нужные тома «на завтра к девяти», ещё час делали выписки – номер, заглавие, поле, где бумага шепчет громче строк. В семь ударили часы. Ева, не поднимая головы, сказала:

– Я завидую этим местам. Они умеют хранить. Люди – хуже.

– Люди чаще пытаются хранить себя, – ответил он. – Самый трудный случай.

– Проверим, на что годимся, – сказала она. – Пойдём.