– А в России кофе уже давно научились варить? Или вы всё ещё держитесь за чай, как за крепость?

– Мы держимся за то, что нас держит, – ответил он уклончиво, и сразу пожал плечами. – Но это всё отговорки. На самом деле, кофе в Петербурге не хуже римского.

Она прищурилась:

– У вас было время сравнивать?

– Было. В тюрьме много думаешь о том, что лучше: кофе или свобода. И не всегда очевидно, – сказал он спокойно, не как признание, а как обыденность.

Она поставила чашку на блюдце чуть резче, чем хотела.

– Знаете, я ждала кого-то… другого. Как я уже говорила, человека с вашей биографией представляешь скорее громким, чем тихим.

– Так Вы все таки разочарованы? – спросил он ровно.

– Я… скорее озадачена. Юрист, бывший заключённый, а сейчас – собеседник, который рассуждает, как будто всю ночь читал Камю. Это нарушает мои удобные стереотипы. И, кстати, давай перейдем уже на ты.

Он улыбнулся одними уголками губ.

– Тогда у нас есть шанс. История ведь и начинается там, где рушатся стереотипы.

Она на секунду задержала на нём взгляд, затем потянулась за круассаном.

– Хорошо. Пусть история начинается. С чего?

– С картотеки, – ответил Алексей, будто проверяя её реакцию. – Я задавался вопросом с чего начать и один человек сказал мне: если в Антверпене искать что-то утерянное, начинать стоит с Йонгелинка.

– Йонгелинк, – повторила она, чуть растягивая слоги. – Богатейший торговец XVI века, коллекционер. У него хранились десятки полотен, включая Брейгеля. Да, это логично.

– Значит, вы знаете о нём больше, чем я, – сказал Алексей. – Это ваше поле.

– А вы, – она слегка кивнула, – вы умеете задавать правильные вопросы.

Он посмотрел в окно: серый свет Лондона ложился на её лицо, делая зелёные глаза почти прозрачными. И подумал: путь – это и есть то, что сейчас начинается.

– Архив Йонгелинка, – протянула она задумчиво, – Просто так туда не войти. Ты можешь приехать туристом в Антверпен, можешь стоять на площади и смотреть на фасады, но в саму картотеку тебя никто не пустит.

Алексей поднял бровь.

– И что же ты предлагаешь?

– Есть человек, – её голос стал чуть суше, как будто сама мысль ей неприятна. – Партнёр твоего работодателя. Дэвид Браунс. Отец знает его. Они общались не раз – коллекции, аукционы, лошадиные выставки. Для меня он всегда был образцом тех, кто снаружи безупречен, а изнутри питается тенями. Но если он захочет, двери откроются.

– Ты сможешь устроить встречу?

– Смогу, – кивнула Ева. – Я позвоню отцу. Он не задаст лишних вопросов. Для него это будет лишь прихоть дочери – познакомиться с владельцем галерей поближе.

Она поднялась, пошла к окну и на секунду задержалась там, в свете. Рыжие пряди, подсвеченные небом, казались пламенем, которое едва держит стекло.

– Мы дождёмся ответа вечером, – сказала она, вернувшись. – А пока… у нас есть время.

Алексей кивнул.

– И как ты собираешься заполнить эти часы?

– Заполнить? – она усмехнулась. – Лондон сам всё заполнит. Достаточно выйти и позволить улицам вести тебя.

Они вышли из кафе, и воздух был влажный, пахнущий углём и мокрой травой. Машина ждала у тротуара. Когда двери закрылись, город остался за стеклом – как картина, которую кто-то сменяет каждые несколько секунд: серые фасады, витрины, зонтики, торопливые силуэты.

– Ты знаешь, – сказала Ева, когда мотор загудел мягко и ровно, – я выросла среди таких фасадов. Но дома всё же были другими: больше пространства, больше тишины. Английская строгость и… русская душа. Мама читала мне вслух, пока папа учил меня ездить верхом. Всё это было странным соединением.

– Гармоничным, судя по тебе, – ответил Алексей.

Она чуть повернула голову.

– Ты думаешь? Иногда я вижу в себе слишком много противоречий.

– Противоречия – это хорошо, – сказал он. – Они держат человека живым.

Он посмотрел на неё: волосы, тёмно-рыжие, ловили свет; глаза отражали город, как два маленьких зеркала.

– А ты? – спросила она. – Где твоё детство?

Алексей задумался, будто проверяя слова на вкус.

– В городе, где шум судовых гудков смешивался с дымом машинных отделений и школьными учебниками. Отец много работал, мать пыталась сохранить дом. Я рано понял: книги – единственное, что не поддаётся хаосу. Они были моей территорией, я в них растворялся.

– Поэтому ты стал юристом?

– Юристом я стал, чтобы зарабатывать. А читать продолжал, чтобы оставаться собой.

Она улыбнулась чуть заметно.

– Ты странный человек. В тебе не сходится многое.

– А может, всё как раз сходится, только ты смотришь под другим углом, – сказал он.

Машина скользила по Мейфэру, мимо особняков с белыми колоннами, коваными оградами и маленькими садами, где даже трава выглядела дисциплинированной.