Ева смотрела на них – на хозяина, которому было скучно без вызова, и на Алексея, в котором вдруг ожил азарт. В нём жила какая-то редкая, опасная смесь: умение играть и умение верить. Неужели он так хорошо разбирается в такой узкой теме? Как он выйдет из этого – грубо, как игрок, или тонко, как ценитель?

Алексей взял бокал, поднял его к свету, изучил янтарный цвет: приглушённый золото-медный, с лёгким ржавым отблеском на краю.

Он вдохнул: дым торфа, едва уловимая солёная нота, сухофрукт – чернослив, чуть инжира, и лёгкая дубовая терпкость с намёком на пряность, возможно, корицу и мускат. Он не спешил. Сделал глоток.

– Я бы сказал, – начал он тихо, – это шотландский single malt, возраст около двадцати пяти лет. Дистиллинг, возможно, островной, или по крайней мере сильно подверженный морскому воздуху – что даёт солоноватый оттенок. Выдержка в бочках, смешанных – ex-bourbon и европейский дуб. Послевкусие длинное, тёплое, с лёгкой горчинкой коры дерева и пряностей. Полагаю, это Talisker.

Дэвид Браунс закрыл глаза на мгновение, позволив себе лёгкую улыбку – она была не триумфом, скорее признанием.

– Верно, – произнёс он, – Talisker 25-летний, выдержка именно такова, как ты сказал: ex-bourbon плюс дуб европейский. Пряного – немного, но именно того, чтобы оттенить дым, а не задушить его.

Ева чуть приподнялась, её зелёные глаза дрогнули от удивления и уважения. В её взгляде было то, что трудно выразить словами – не восхищение, а понимание: она увидела, что за внешней хладнокровностью Алексея скрывается человек, который чувствует – и умеет слушать.

– Прекрасно, – сказал Дэвид, когда их глаза встретились. – Вы не просто претендуете. Вы – игрок.

Он вновь сел, осторожно опуская бокал.

– Тогда, – продолжил он, – вот что я сделаю. У меня есть друг в Антверпене – архивист, о котором я упомянул. Его зовут Герт ван дер Мер. Я свяжусь с ним завтра. Ты получишь его контакт, и, возможно, он разрешит тебе попасть в фонды, но только под моей гарантией. И самое главное: Йонгелинка вы не найдёте напрямую. Но если где-то и остался его след – то в записях Плантена. Там счётные книги, там контракты, там упоминания тех, кто платил за картины».

Ева чуть наклонилась вперед, и её голос был тихим, уверенным:

– Это больше, чем просто направление. Это возможность.

5

Они вышли в сумерки сада. Газон был влажный, от фонарей по нему растекался мягкий свет, и каждая капля росы казалась маленькой линзой. Воздух пах камнем и листвой, туман густел. Дверь за ними закрылась так плотно, будто вместе с ней захлопнулась целая эпоха.

В машине какое-то время было тихо. Только гул шин по мокрому асфальту, да отражения фонарей в лобовом стекле, которые прыгали, как огненные рыбки.

Ева первой нарушила молчание:

– Ты знал, что угадаешь?

Алексей улыбнулся чуть криво, глядя вперёд:

– Не знал. Просто почувствовал. Виски – это как читать старую книгу: главное не торопиться и уметь слушать тишину между строк.

Она повернулась к нему.

– Для тебя всё книги. Даже напиток.

– Возможно, – согласился он. – Но хорошие книги и хорошее виски похожи: оба требуют времени, оба оставляют послевкусие.

Ева тихо рассмеялась, но смех её был коротким.

– Я должна признаться… Ты удивил меня. Я думала, что люди с твоим прошлым живут проще. Быстрее. Без таких тонкостей.

– Ты имеешь в виду – без страниц и выдержек? – Алексей чуть пожал плечами. – Может быть. Но книги и выдержка – это тоже оружие. Просто не все умеют пользоваться.

Она замолчала, глядя в окно, где над дорогой висели тяжёлые ветви платанов. В её взгляде было нечто новое: не недоверие и не осуждение, а что-то вроде осторожного уважения.

– Тебе нравится удивлять, – сказала она наконец.

– Нет, – ответил он тихо. – Мне нравится быть собой. Но это редко кому интересно.

Машина выехала на набережную. В Темзе отражались огни, растянутые течением в длинные золотые линии.

Ева долго смотрела на эти огни, и в её памяти всплыло: отец всегда говорил, что настоящая сила – в предсказуемости. А этот человек рядом с ней был полной противоположностью: его нельзя было просчитать. И именно это начинало её и тревожить, и притягивать одновременно.

Она снова посмотрела на него.

– Всё же… зачем тебе эта картина? Почему ты готов идти так далеко ради тени на холсте?

Алексей не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, на дождевые капли, скользящие по стеклу, и наконец сказал:

– Потому что в этой тени, возможно, отражусь я сам.

Эти слова повисли в машине так же густо, как туман за окнами.

6

Ночь скользнула тёмными тканями над Лондоном, когда машина остановилась у ступеней отеля, где Алексей должен был остаться. Ворота под фонарём лежали в тщетной тени, а воздух пах мокрым асфальтом, подогретым уличными лампами.

Ева вышла первой, дождь подмигивал каплями на её тёмно-рыжих волосах, чуть подсвеченных фонарём. Алексей снял пальто, сложил его аккуратно, как будто это было не просто пальто, а часть себя, несущая за плечами воспоминания.

– Спасибо за вечер, – сказала она, глядя на него.