– Вы говорите как юрист, – заметила она. – И как человек, для которого правила – не повод смириться, а инструмент.

– Бывало по-разному, – он помолчал. – Иногда инструмент становится молотом, и тогда рукам нравится вес. Чтобы отказаться – нужно помнить, зачем взял его в первый раз.

Ева не ответила. Дорога шла ровно, машина глушила кочки, и всё вокруг – указатели, фонари, редкие окна – складывалось в ощущение, что этот город из тех, кто убаюкивает, чтобы спросить потом жёстче.

– Мне говорили, – сказала она, – что вы много читаете. Это заметно по тому, как вы ставите паузы.

– Паузы – результат не чтения, а ошибок, – ответил он. – Чтение только помогает сформулировать, где ты был неправ.

Теперь усмехнулась она:

– По-моему, это все же говорит человек, который наверняка любит одного российского романиста, от которого у меня сыплется кожа.

– У всех свои аллергии, – сказал Алексей. – Он мне нужен не для обожания, а как диагностический инструмент. Он точен в грязи.

– А я предпочитаю тех, кто точен в ясности, – сказала Ева. – Меня воспитали в том, что человеку полезнее светлая комната, чем тёмный подвал. Хотя иногда и подвал нужен – чтобы понять, откуда сквозит.

– Приятно, что мы договорились хотя бы о сквозняке, – он улыбнулся.

* * *

Они въехали в городскую ткань. Влажные фасады, блеск мостовой, редкие тихие окна, где люди делали вид, что их жизнь не переезжает каждую ночь на новое место. Машина свернула к набережной. Где-то из-за поворота показалась река – не серебро, а жидкий графит.

– Мы поселим Вас в отеле рядом с водой, – сказала Ева. – Я всегда так делаю с приезжими. Вода делает вид, что объясняет город за меня.

– Вода хорошо врёт, – сказал Алексей. – Но её приятнее слушать.

Фойе отеля оказалось тёплым, как дыхание хорошо воспитанной собаки. Тишина, ковёр, дубовая стойка, свет, который специально держали на шаг ниже дневного – чтобы ночь не ревновала. Они остановились у ресепшн. Официант, проходя, поставил на стол у дивана две чашки чёрного кофе – кто-то всё-таки читал мысль.

– Я провожу вас до номера, – сказала Ева. – И оставлю до завтра. Вам нужно будет привыкнуть к нашему времени и к тому, что здесь все говорят «sorry», когда ничего не случилось.

– У нас и «прости» произносят, когда случилось всё, что можно, – ответил он. – Слова – вежливые животные, их легко приучить к ложной тревоге.

– Тогда договоримся, – сказала она, – что мы с вами будем словами не злоупотреблять. А завтра – начнём.

– Завтра, – повторил он.

Они поднялись в лифте. Зеркала множили их – двоих чужих людей, которые почему-то выглядели рядом не чужими. В коридоре пол был мягкий, как новая идея: по нему хотелось идти медленно, чтобы не спугнуть.

– Ева, – сказал Алексей у двери номера, – спасибо, что встретили.

– Это моя работа, – ответила она. – Но не только.

И на секунду он увидел ту редкую вещь, что в людях ценит выше других: когда фраза не требует подпорок – ни из оправданий, ни из пояснений.

Дверь мягко закрылась. В номере было полутемно. Он подошёл к окну, тронул штору, посмотрел на воду. Лондон шумел приглушённо – как человек, который разговаривает, не желая просыпаться. И Алексей внезапно понял, что усталость уходит, а вместо неё приходит аккуратная, без фанфар, решимость: завтра – начать.

3

Гостиничные окна выходили на узкую улицу, где мокрый асфальт уже подсох, но всё равно отражал утренний свет, как лист плотной бумаги, промокший и высушенный в спешке. За окнами – скрип колёс, звон фарфора из соседнего кафе, глухой топот: город пробуждался без суеты, но с достоинством.

Алексей вышел в холл: тёмный костюм без галстука, лёгкий плащ на сгибе руки. Волосы ещё влажные от душа, и это придавало ему немного небрежный вид, не соответствующий выученной сдержанности. В руках – маленькая записная книжка, в которой он что-то пометил ещё до завтрака.

Ева уже ждала за столиком у окна. На ней был тонкий светлый свитер и строгие брюки; рыжеватые волосы собраны в небрежный узел, но каждая прядь казалась частью продуманного образа. Она держала чашку обеими руками, словно согревалась – хотя в зале было тепло.

– Доброе утро, – сказал Алексей, присаживаясь напротив.

– Оно может быть добрым? – ответила она, и в голосе её звучала лёгкая улыбка. – Лондон всегда кажется мне сонным утром. Как старый профессор, который открывает лекцию и сам ещё не проснулся.

Алексей отметил: да, профессор – точное слово.

– Но профессор, которого все равно слушают, – добавил он. – Даже если половина аудитории дремлет.

Официант поставил перед ним чашку кофе и корзинку с тёплыми круассанами. Алексей поблагодарил, сделал глоток – и, чуть поморщившись, заметил:

– Честно, я никогда не понимал, почему у англичан кофе всегда на грани преступления. Чай – да, тут безупречно. Но кофе…

Ева рассмеялась тихо: