– Любопытно, – сказал Алексей. – Место, где печатали Библии и счета, подходит и для любовной переписки, и для показаний под присягой.

– Здесь печатали мир, – отозвалась Ева. – Просто по частям.

– А мы будем собирать его назад, – резюмировал он. – По тем же частям.

Их прогулка сделала крюк через Vlaeykensgang – узкий проход XVI века между Hoogstraat и Oude Koornmarkt. В таких местах время делает шаг в сторону, а звук шага становится заметным. Арки шепчут; окна глядят как полузакрытые глаза. Здесь хорошо произносить короткие фразы – они не теряются, а возвращаются в ладонь, как монеты.

– Скажи, – спросила Ева, – ты часто смеёшься?

– Я – профессионал по части сдержанности, – ответил он. – Но у меня есть чувство юмора. Оно платит налоги и носит ремень безопасности.

– Проверим, – кивнула она. – У нас ведь впереди архив, а там без иронии – как без перчаток.

– С иронией осторожней, – заметил Алексей. – Она как кислота. Снимает известь с истины, но и камень подтачивает.

– Ты сейчас про камень или про себя? – Ева слегка повернула голову.

– Про нас, – сказал он. – Мы же два человека, решивших играть в археологию смыслов. Тут нельзя без защиты.

* * *

Сообщение от Браунса пришло вовремя: короткая строка с номером Gert van der Meer и сухой надписью «Reading room by appointment». Ева посмотрела на часы – время позволяло: если до четырёх они успеют, им откроют.

Она набрала номер и заговорила по-голландски, мягко и корректно, как звонят в дом, где ценят порядок.

– Meneer Van der Meer? Мы от мистера Браунса. Да, двое. Да, по записи. Мы ищем косвенные следы Йонгелинка: счета, упоминания, что угодно. – Пауза. – Понимаю: здесь ничто не обещано заранее. Мы умеем читать медленно.

Положив трубку, Ева чуть улыбнулась:

– Он не любит прилагательные и слишком ценит время. Сказал: «15:30. Читальный зал. Чёрный вход. Без сумок». Будем, как стекло.

Алексей замер, когда услышал, как она свободно переходит на голландский.

– Вот этого я не ожидал. Откуда?

Ева улыбнулась легко, словно в её ответе скрывался небольшой секрет:

– Картины молчат. А документы требуют голоса. Чтобы расспросить шестнадцатый век, приходится говорить на его языке.

– Значит, ты решила обходиться без переводчиков.

– Переводчики хороши для газет, – сказала она легко. – Но не для тайн.

– Я-то думал, ты искусствовед. А выходит – разведчица.

Она посмотрела на него быстро и чуть насмешливо:

– Не разведчица, Алексей. Просто иногда секреты охотнее доверяются тому, кто говорит с ними без посредников.

– Тогда мне остаётся только молчать и слушать, как ты расспрашиваешь XVI век.

– Знаешь, порой и двадцать первый даёт не меньше поводов для расспросов.

Алексей посмотрел на нее долгим взглядом и перевел тему на насущное:

– «Чёрный вход» значит… Звучит роднее.

– Не говори так при архивисте, – мягко оборвала Ева.

– Они обижаются, когда их путают с заговорщиками.

– Справедливо, – кивнул он. – Они – нотариусы прошлого.

* * *

Они успели вернуться в Julien на короткий глоток воды. Ева сменила туфли на более мягкие – архивам не нравятся каблуки, которые разговаривают. Алексей снял часы и убрал телефон: в местах, где бумага старше твоего рода, хорошо быть проще.

Путь к Vrijdagmarkt они проделали почти молча – чтобы не расплескать ту самую сосредоточенность, которая нужна перед дверью. У боковой стены, там, где туристы уже не поднимают взгляд, обнаружилась небольшая табличка: Leeszaal / Reading Room. Ни вензелей, ни бронзы. Только дверь, чуть темнее стены, и звонок без темперамента. Часы визитов – как сдержанное обещание: с 9:30 до 12:30 и с 13:30 до 16:30, по будням и по договорённости.

– Мы рано, – шепнула Ева. – Хороший знак. Архивисты ценят тех, кто приходит до паузы.

– А я ценю тех, кто открывает с первого стука, – отозвался Алексей, нажав уже дважды на кнопку звонка.

Внутри все же что-то щёлкнуло – не «да» и не «нет», а признание, что время здесь у всех своё. Дверь приоткрылась на палец, потом на ладонь. Из темноты выглянул профиль в очках: человек, которого мог бы придумать тот самый дом – сухощавый, аккуратный, без склонности к украшениям.

– Van der Meer, – сказал он, не спрашивая, кто они. – Без сумок. Паспорт, запись… да. Следуйте за мной и не трогайте ничего, что не принадлежит вашему столу.

– Нас двое, – сказала Ева. – Но будем вести себя как один аккуратный читатель.

– Вот и прекрасно, – отозвался он. – Прошу. И еще – больше не зовите меня Van der Meer, я – мсье Питерс.

Они переглянулись коротко – как перед шагом на сцену. И вошли, оставив за спиной шум улицы, туристические шаги и сентябрьское солнце. Впереди начинался воздух бумаги и чернил – тот, где города раскрывают не фасады, а счета. Где Йонгелинк, возможно, существовал пока лишь как строка. И где «Торжество» – если оно и правда когда-то было написано – могло впервые произнести своё беззвучное «да».

2