Они пошли к парковке, мимо длинных полос транспортёров, мимо витрин, где кофе пахнет одинаково в любой стране, и мимо людей, чьи истории, наверное, различались радикально, но были похожи в одном – у каждого была своя срочность.

С улицы их встретил холодный влажный воздух. Машина уже ждала – без табличек, без театра. Водитель поздоровался коротким британским «Evening».

– Если вам не трудно, – сказала Ева, – по M4 и на набережную.

– As you wish, miss, – ответил водитель.

Они устроились на заднем сиденье. Алексей снял плащ и аккуратно, без привычного мужского небрежения, положил рядом. Ева отметила – не глазами, памятью – что он умеет обращаться с вещами так же, как с людьми, которых уважает.

– Мне сказали, – начала она, – что вы любите говорить «вы» с первой минуты. Это не официоз?

– Привычка, – сказал он. – Иногда «вы» помогает не сказать лишнего. А иногда – наоборот.

– Посмотрим, куда у нас с «вы» повернёт, – в её голосе прозвенела лёгкая улыбка. – Я человек семейный в том смысле, что за тоном слежу хуже, чем за смыслом.

– Это редкая дисциплина, – Алексей посмотрел на мокрый город за стеклом. – Следить за смыслом.

Он вновь скосил взгляд на Еву. Она сидела чуть вполоборота, как умеют сидеть женщины, у которых хорошая осанка и нет нужды демонстрировать это. Зеленоватый свет от приборной панели ложился ей на скулу, и казалось, что оттенок глаз становится темнее.

– Вас, наверное, предупреждали обо мне, – сказал он без нажима. – Это не секрет.

– Представляете, – ответила Ева, – предупреждали. И в голове у меня получался человек с другим словарём. Грубее, громче.

– Простите, разочаровал?

– Наоборот, – она посмотрела чуть внимательней. – Я не люблю сюрпризы, но ценю несовпадения. Они честнее.

Он усмехнулся.

– Несовпадения – это и есть моя биография.

За стеклом терминал отступал. Волна крыши, словно последний раз дохнув, растворилась в дождливой дымке. Где-то сбоку из-под земли уходили поезда – свет проваливался вниз, к перронам, и казалось, что в аэропорту есть своя подземная река, которая уносит тех, кто выбрал невидимую дорогу.

Ева снова посмотрела на него – теперь уже открыто: осанка, руки, голос. И, будто делая мысленную сноску, отметила: «Да, это тот самый тип: сдержанная вежливость и железный нерв. И то, что он не играет в «тёмного романтика», – уже хорошо».

– Простите, – сказала Ева, – я говорю «простите» чаще, чем того требует обстановка. Профессиональная деформация – в залах музеев принято извиняться даже перед пустой стеной.

– В кабинетах юристов – тоже, – ответил он. – Только там чаще извиняются после решений.

– И как вы относитесь к решениям?

– Как к погоде в Лондоне, – сказал Алексей. – Ты можешь предсказать, но не можешь приказать.

Она кивнула. У этого кивка не было гендерной окраски: это был жест равного собеседника, принимающего формулу, в которой что-то щёлкнуло верно.

Эта встреча – не начало романа; это начало интонации, – подумал он. И впервые за весь день позволил себе расслабить плечи.

2

Автомагистраль не спорит с городом – она его кормит. Машина мягко набирала скорость. Дождь не усиливался и не уходил – как наблюдатель, который считает себя необходимым.

– Я правильно поняла, что Вы жили когда-то в Лондоне? – спросила Ева.

– Приезжал. У меня есть странная привычка любить города, где никому не нужен, – сказал Алексей. – Это освобождает от местных правил.

– Любопытный метод, – Ева чуть наклонила голову. – Но в Лондоне всё равно всё доведут до правил: тут даже хаос регулируется постановлением.

– В этом есть шарм, – он улыбнулся. – Когда хаос воспитан, за него легче отвечать.

Машина пересекла развязку, и огни стали гуще. Сверху по стеклу прошёл ровный взмах стеклоочистителя, как вздох. Ева, не глядя на него, сказала:

– Меня позвали помогать Вам потому, что я умею видеть то, что прячут в картинах. Звучит пафосно, но такое ремесло.

– В ремесле добрая половина философии, – ответил он. – Просто философия тут работает руками.

Она усмехнулась.

– Это мама во мне говорит. Её философия всегда заканчивается на уровне пульса и дыхания.

– Врач? – спросил он, хотя уже знал.

– Да. С тех пор, как научилась говорить, знала слова «терапия» и «аккуратно». Отец считал, что такая жизнь слишком тяжёлая для «ласкового сердца», и отправил меня в искусство – «там красивее и спокойнее». Оказалось: не всегда.

– Красивое редко спокойное, – сказал Алексей. – Но иногда спасает.

– Вы это говорите как человек, которого спасали.

– Я это говорю как человек, который должен был спасаться, – ответил он.

Она не улыбнулась – только чуть смягчила взгляд.

– А вы – как человек, который должен был лечить, – добавил он после паузы. – Но лечите картины.

– И зрителей, если повезёт, – сказала Ева. – Иногда просто честностью экспозиции. Удивительно, сколько в этом морали – без морализаторства.

– Люблю такие конструкции, – он перевёл взгляд на её руки: тонкие пальцы, без драгоценностей. – Когда добродетель достигается инженерным способом.