Я резко втянула воздух и вцепилась ногтями в ключицу. Как он мог так неуважительно говорить о ней? Мизинец задел бугристый шрам чуть ниже ключицы, и отец поморщился при виде недостатка, который не скрывало платье.

– Тебе нужно было выбрать платье с закрытыми плечами.

Я сложила руки на колени и поджала губы, чтобы не плюнуть ему в лицо. Его руки сгребли мои волосы, перекинув их на плечо.

– Следи за тем, чтобы шрам был прикрыт. Лишние вопросы ни к чему. – Отец отошел к столу и схватил бабочку. – Как ты знаешь, Патрик не владеет языком жестов, поэтому постарайся сегодня просто кивать. Даже прямой осанкой можно доказать всем, что ты – Торн.

Я кивнула, как он и просил меньше минуты назад, но в голове так и крутилось: «А что, если сегодня я перестану быть Торн?»

***

Мы с Оли вошли в приемный зал особняка (ага, у нас был приемный зал, как у чертовой королевской семьи), и она нежно сжала мою ладонь.

– Не переживай. Постарайся насладиться вечером. В конце концов, здесь есть твое любимое шампанское, – она подмигнула.

Слава богу, мне удалось убедить отца, что Оли необходимо быть со мной сегодня вечером. Иначе… иначе я бы задохнулась к чертовой матери от гнева или паники.

«Была бы моя воля, я бы выпила бутылку виски только для того, чтобы вырубиться до утра.»

Оли тихо рассмеялась и встала за мою спину, поправляя корсет платья.

– Мне кажется, мы слишком туго затянули…

Я покачала головой. Да, легкие горели от давления, но лучше привыкнуть, что до конца дней мне придется бороться за легкий, спокойный вдох.

Я развернулась к ней, быстро обняла, уткнувшись носом в ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, а потом отстранилась. Оли была еще в самом расцвете сил, она всегда говорила, что жизнь после сорока только начинается, поэтому я совсем не ощущала нашей разницы в возрасте.

«Все в порядке, Оли. Спасибо, что сегодня ты рядом.»

Я бы могла раскрыть ей свой секрет и прошептать эти слова на ухо. Оли – мой единственный друг. Самый верный и близкий. Но… я не могла рисковать. Достаточно того, что мое сердце все еще стояло камнем в горле из-за того, что какой-то незнакомец узнал меня… Не просто узнал – он был в курсе помолвки.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я выругалась в сотый раз с того момента, как покинула клуб.

– Я всегда буду рядом, дорогая, – шепнула Оли и прошла в дальнюю часть зала, где в основном был персонал.

Я стиснула зубы. Эта женщина хоть и работала на мою семью, но всегда была для меня чем-то большим. Она должна стоять рядом со мной.

Взгляд обвел помещение, скорбно и блекло украшенное летящими тканями и розами на столах. Можно было бы выбрать хотя бы мои любимые цветы ради приличия.

Белые розы, белые ткани, белый фарфор – все это не про праздник, а про гребаное удушье. Отец всегда выбирал именно белый: «символ чистоты, статуса, власти», как он любил повторять, будто мы участвуем в бесконечной фотосессии для Forbes.

На деле же зал выглядел палатой для душевнобольных.

Под куполообразным потолком висела хрустальная люстра – огромная, многослойная, сверкающая, будто собранная из осколков льда. Свет падал на людей, придавая их лицам холодный оттенок: чиновники, судьи, сенаторы, партнеры отца и их жены с застывшими улыбками.

Они стояли группами с бокалами шампанского и вели пустые разговоры, перекрикивая рояль, где пианист отыгрывал бессмысленную мелодию, которая с таким же успехом могла быть похоронным маршем.

Столы, покрытые белыми скатертями, были заставлены серебряными подносами с канапе и устрицами. На каждом лежали идеально сложенные салфетки и миниатюрные карточки с именами гостей, будто мы собирались подписывать дипломатический договор, а не отмечать мою помолвку.

Вдоль стен возвышались колонны, украшенные лентами и живыми розами, но даже цветы казались холодными. Ни одного оттенка, который любила я: ни мягкого персика, ни глубокого изумруда, ни даже капли горького шоколада. Все чужое, от пола до потолка.

Запах дорогого парфюма, смешанный с тяжелыми нотами табака, окутал меня со спины, а запястья коснулась грубая ладонь. Удивительно, как на руке за все годы, что отец хватал именно в этом месте, не образовались выемки.

– Вот ты где, милая, – отец развернул меня, и я одарила его отработанной нежной улыбкой. Его губы коснулись моей щеки, а на ухо прозвучало тихое предупреждение: – Только посмей все испортить.

Улыбка не дрогнула, а когда он отстранился, я сказала:

«Все прекрасно, папа. Чудесный вечер».

Рядом с отцом стоял Патрик, пожиравший меня глазами.

– Что она сказала? – поинтересовался он, поправляя воротник рубашки.

Его бледные, больше похожие на седые, волосы были зачесаны и уложены гелем. Мне захотелось закатить глаза. Кому нравились мужчины, которые выливают на себя больше средств для укладки, чем женщины?