Но самое интересное начиналось за двойными герметичными дверями операционной. Там наше противостояние выходило на совершенно иной уровень. Там мы переставали быть тираном-начальником и строптивой подчиненной. Мы превращались в слаженный, почти идеальный механизм, который работал на чистом топливе из взаимной ненависти, адреналина и безупречного, пугающего профессионализма.

Сегодня на столе был «острый живот». Классика, осложненная лишним весом пациента и сомнительным анамнезом.

— Подай зажим, Смирнова. И если ты будешь копаться так же долго, как соображаешь, пациент умрет от старости прямо здесь, не дождавшись швов, — прорычал он, не поднимая глаз от операционного поля.

Его голос, приглушенный маской, все равно звенел той самой ледяной сталью, от которой у интернов обычно подкашивались колени. Я видела, как побледнел ординатор Костя, стоявший «на крючках» – бедняга, кажется, вообще забыл, как моргать, боясь пропустить малейшее движение мастера.

Я с громким, четким шлепком вложила инструмент в его раскрытую ладонь. Так, чтобы он почувствовал металл кожей через тонкий латекс перчатки.

— Если бы ваше эго занимало чуть меньше места в этой операционной, доктор, здесь было бы куда легче дышать. Ассистентам не пришлось бы вжиматься в стены. Зажим «москит».

Под маской я не видела его лица, но готова была поспорить на свою премию: его желваки сейчас ходят ходуном. Его пальцы на мгновение сжались на инструменте чуть сильнее нужного, но рука осталась неподвижной, как скала. Хирург от бога, как бы сильно мне ни хотелось это отрицать в моменты ярости.

— Ты уволена, — бросил он буднично, делая ювелирный надрез.

— Третий раз за неделю, Тимур Русланович, — я даже не сбила ритм дыхания, уже готовя следующую позицию. — Придумайте что-нибудь поновее. На пятый раз я начну требовать выходное пособие. И поправьте свет, вы снова загораживаете мне обзор своим неоспоримым величием.

Костя-интерн издал странный звук – не то всхлип, не то подавленный смешок. Алиев метнул в него такой взгляд, что парень, кажется, на мгновение перестал существовать как биологический объект. Но – о чудо! – Тимур чуть сдвинулся в сторону, пропуская свет бестеневой лампы глубже в рану.

— Еще одно слово не по делу, Смирнова, и я зашью тебе рот тем же материалом, что и брюшину этому бедолаге.

— Это прямая угроза физической расправы на рабочем месте, — парировала я, внимательно следя за каждым микронным движением его иглодержателя. — А это уже уголовная статья. Ножницы.

Он взял ножницы. И я могла поклясться, что в уголках его глаз, там, где собирались мелкие мимические морщинки, промелькнуло что-то похожее на искру веселья. Ему это нравилось. Этот невозможный, заносчивый человек наслаждался стычкой. Ему не нужны были покорные овечки, заглядывающие в рот и ловящие каждое слово; ему нужен был достойный спарринг-партнер, который не уронит скальпель и не расплачется, когда на него наорут.

Операция закончилась через полтора часа. Мы работали в четыре руки, понимая друг друга без слов, по одним лишь едва заметным движениям плеч или наклону головы. Это была какая-то странная, извращенная симфония. Когда последний стежок был наложен, Алиев просто отошел от стола, сорвал перчатки и вышел, оставив Костю заканчивать уборку и заполнять первичный протокол.

В коридоре он уже успел сорвать маску и шапочку. Его лицо – жесткое, породистое, с острыми скулами и печатью хронической усталости – сейчас казалось еще более непроницаемым.

— Кофе, — бросил он, не оборачиваясь в мою сторону. — Двойной эспрессо, без сахара. Максимально крепкий.

— Я медсестра, а не ваша личная официантка, Тимур Русланович, — я стянула перчатки, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — В мои обязанности не входит обслуживание вашей кофезависимости.

— Ты мой личный ассистент. А мне нужен кофе, чтобы не убить следующего пациента из-за недосыпа. Или ты хочешь взять этот грех на свою хрупкую душу?

Манипулятор чертов. Он всегда бил в самое больное место – в ответственность за больных. Я закатила глаза, но все же развернулась в сторону ординаторской.

— Один раз. И только ради безопасности человечества.

— И прихвати отчеты по Петрову, — донеслось мне в спину, прежде чем тяжелая дубовая дверь его кабинета захлопнулась с глухим стуком.

Я шла по коридору, сжимая кулаки, но губы сами собой растягивались в улыбку. Я продержалась неделю, не сломалась под его прессом, и, кажется, эта война только входила в свою самую интересную, стратегическую фазу. Я чувствовала себя почти победителем.

__________________

Пока писала главу вспомнила одного своего босса с одной из прошлых работ, тоже любил увольнять всех подряд, а потом удивлялся, почему это на следующий день уволенный на работу не приходил.

А помимо этого запрещал нам ходить, простите, в туалет "по-большому", потому что это, якобы, энергетику в офисе портило. И много других закидонов было помимо этого еще. Бежала я оттуда сверкая пятками, не смотря на очень высокую зарплату для нашего региона.