— Шейте кожу, — бросил он анестезиологу и второму подоспевшему ассистенту, отходя от стола и сдирая окровавленные перчатки. — Смирнова, за мной.

В предоперационной он долго мыл руки, с остервенением намыливая их до локтей, словно пытаясь смыть не только кровь, но и напряжение. Я стояла рядом, чувствуя, как ноги начинают предательски подрагивать – классический отходняк после стресса. Но я выпрямилась, упершись поясницей в раковину. Не дождется.

— Вы дали мне не тот зажим, который я просил, — сказал он, глядя на свое отражение в зеркале. Голос был ровным, лишенным эмоций.

— Я дала тот, который был нужен, — парировала я, стягивая маску. Воздух показался сладким. — Я действовала по протоколу, а вот вы рисковали и запросто могли бы порвать сосуд.

Алиев выключил воду и медленно повернулся ко мне. Он вытер руки бумажным полотенцем, скомкал его и швырнул в корзину точным броском. Потом шагнул ко мне, вторгаясь в личное пространство. От него пахло антисептиком и тяжелым мужским потом.

— Умная, значит? — тихо спросил он. Правда звучало это далеко не как комплимент..

— Квалифицированная, — поправила я, глядя ему прямо в глаза.

Секунду мы мерили друг друга взглядами. Искра, проскочившая между нами, была далека от романтики – это было столкновение двух камней, от которого летят искры.

— Завтра в 7:45. Планерка. Опоздаешь на минуту – даже в лифт не пущу.

— Это значит, я принята?

Его губы скривились в той самой усмешке-оскале, которую я уже видела в лифте.

— Это значит, Смирнова, что у тебя испытательный срок. И я сделаю всё, чтобы ты сбежала отсюда сама через неделю. Потому что я не терплю самодеятельности.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна в гулком кафеле предоперационной. Медленно выдохнула, чувствуя, как губы растягиваются в нервной, но торжествующей улыбке.

— Ну уж нет, — прошептала я в пустоту. — Я так просто не сдамся.

— Мам, всё в порядке, — я прижала телефон плечом к уху, пытаясь одной рукой застегнуть пальто. Пальцы плохо слушались. — Да, меня взяли. Нет, начальник... нормальный. Строгий, но профессионал.

Я соврала не моргнув глазом. Расстраивать маму описанием "Того Самого Хама" не хотелось. Я вышла из клиники в прохладный вечерний воздух. Огни города расплывались перед глазами.

— Алина, — голос мамы стал тише. — Врач сегодня заходил. Сказал, тянуть с операцией папе нельзя. Максимум месяц. Потом... потом может быть поздно.

Слова ударили под дых сильнее, чем любая грубость Алиева. Месяц. У меня есть месяц, чтобы заработать репутацию, закрепиться здесь и выбить квоту или скидку для отца.

Я обернулась на сверкающий фасад «МедЛайф». Где-то там, на десятом этаже, в своем кабинете сидел человек, от которого теперь зависела жизнь моего отца. И этот человек обещал устроить мне ад.

— Мы справимся, мам, — пообещала я. — Я всё решу.

Я еще не знала, какую цену придется за это заплатить.

Глава 4

(Прошла неделя)

Неделя в отделении общей хирургии под началом Тимура Алиева пролетела как один затяжной прыжок с парашютом, который забыли уложить. Если в аду существует специальное отделение для грешников-медиков, то заведует им точно он. Семь дней ада.

Семь дней, за которые я успела выучить два незыблемых правила. Первое: Алиев всегда прав. Второе: если Алиев не прав, смотри правило номер один, зажмурься и готовься к публичной порке.

Он гонял меня по этажам так, что к вечеру мои ноги гудели, словно высоковольтные провода под нагрузкой. Казалось, у него был встроенный радар на малейшее проявление моей минутной слабости. Стоило мне на секунду присесть в ординаторской, чтобы глотнуть остывшего чая, как в дверях возникала его мощная, заполняющая собой всё пространство фигура.

— Смирнова, вы здесь в санатории? В третьей палате у пациента дренаж подтекает, а во второй – анализы из лаборатории не принесли. Или вы ждете, когда у них отрастут ноги и они придут к вам сами?

Он заставлял меня трижды переписывать карты из-за «недостаточно каллиграфического почерка», хотя его собственные записи напоминали кардиограмму курицы в эпилептическом припадке. Он придирался к цвету моей шапочки (нежно-голубой, по его мнению, «диссонировал с суровой эстетикой хирургии»), к чистоте моих кроссовок и даже к тому, как громко я дышу во время обхода.

Однажды он заставил меня пересчитывать весь запас шовного материала в процедурной просто потому, что ему «показалось», будто я слишком уверенно чувствую себя в его отделении. К концу четвертого часа пересчета игл я была готова либо расплакаться, либо вонзить одну из них ему в плечо. Я выбрала третье: закончила работу с идеально ровной спиной и ледяной улыбкой на лице.

Казалось, его миссия на этой планете – довести меня до увольнения по собственному желанию в рекордно короткие сроки. Но он плохо меня знал. Чем сильнее он давил, тем тверже становился мой внутренний стержень.