Он сует руки в карманы, а затем, широко распахнув глаза, говорит с отдышкой:

— Подожди, у тебя есть другие планы? — Он хватается за грудь, притворяясь преданным. Генри усмехается, зная, что единственный человек, с которым я вообще могу провести День Благодарения, — это Бобби. Бобби управлял этим кафе до меня, но обычно он проводит День Благодарения со своей семьей в соседнем штате. У меня, конечно, есть постоянное приглашение, но ехать из Уэйворд Холлоу несколько часов, чтобы попасть на семейное собрание, где я знаю только одного человека, — это не для меня.

— Не говори мне, что у тебя есть другие планы? Предпочитаешь каких-то друзей нам? Не смей гримасничать, мистер. Хочешь ты этого или нет, мы друзья. И это слово не ядовитое.

— Да ладно, отстань от него, Киран. — Генри пытается его успокоить, усмехаясь. Он встает, подходит к Кирану, берет его за плечи, ведет обратно к их столику и усаживает на стул. — Ты же знаешь Калеба. Он не такой откровенный, как ты.

— Ты называешь это «откровенностью», а я — «контактом со своими эмоциями», — парирует Киран, щелкнув языком. — Но если он не может признать, что он влюблен в Лорен, то он хотя бы мог бы признать, что мы друзья.

Я замираю. Мозг на полсекунды отключается.

Влюблен в Лорен?

Абсолютно нет. Если что, то она меня раздражает. То, как она врывается сюда со своим проклятым сиропом, с этой хитрой улыбкой и вызывающим взглядом, как будто вонзает кинжал в мое сердце, когда наливает эту сладкую дрянь в мой с любовью приготовленный кофе...

Ладно, может быть, немного. Но это не имеет отношения к делу.

— Эй! — перебиваю я, хватая ближайшее полотенце, сворачиваю его и швыряю в их сторону. Я целился Кирану прямо в лицо, но полотенце развернулось и приземлилось ему на колени, как чертова салфетка. Типично.

— Я не влюблен в Лорен. Скорее, она меня бесит. Она вваливается сюда, как будто она здесь хозяйка, пытается мне указывать, как управлять моим кафе, и пытается добавить эту сладкую дрянь в мое меню... Черт, ей повезло, что я еще не выкинул ее и ее бутылку. Единственная причина, по которой я этого не сделал, — я знаю, что она просто принесет еще одну. Конечно, это всего лишь смешная бутылка сиропа, но я не собираюсь выбрасывать еду.

Киран теперь улыбается во все зубы. Ему даже не нужно ничего говорить. Я чувствую, как из его самодовольной улыбки волнами исходит: «Ты слишком сильно протестуешь».

Я скрещиваю руки и сердито смотрю на него.

— Что?

— Конечно, — говорит Киран, кусая внутреннюю сторону щеки. — Вот в чем причина.

Я уже собираюсь найти что-нибудь еще, чтобы бросить в него, когда Генри вмешивается:

— Обещай, что подумаешь об этом, ладно? —Медленно я переношу свой взгляд с Кирана на него. — Будет весело. Мама с папой в этом году уезжают в круиз, а это значит, что я тоже буду там.

— Пфф. Как скажешь. — Киран все еще дуется. Он вскакивает, надевает куртку, затем подбирает полотенце.

— А теперь, если позволите, у меня есть дела. Увидимся завтра. — Он бросает полотенце в мою сторону, проходя мимо стойки. — Или нет. — На мгновение он останавливается, чтобы посмотреть на меня, затем уходит, и звук маленького колокольчика над входом громко раздается в теперь уже тихом кафе.

— Не обращай на него внимания, — говорит Генри с улыбкой, поднимаясь из-за стола, чтобы отнести обе кружки к стойке. Дженсен, покачивая головой и широко зевая, следует его примеру.

— Что твои родители делают в круизе? — спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно, но, вероятно, промахиваюсь. — Я никогда не думал, что они любители таких путешествий.

Люди приходят и уходят. И если жизнь научила меня чему-то, так это тому, что уходят они чаще, чем остаются. Но родители Генри — исключение. Они гостеприимны и не давят слишком сильно.

Я был удивлен, что они решили не проводить День Благодарения с ним.

— У них тридцать пятая годовщина свадьбы, — объясняет он, с грохотом ставя кружки на стол. — Так что День Благодарения мы будем праздновать на следующей неделе. Кстати, ты приглашен.

— Спасибо, — бурчу я, ставя кружки на проходную стойку в кухню.

— Я серьезно, — настаивает он, надевая пальто. — Ты можешь считать, что твое присутствие не имеет значения, но Нала всегда грустит, когда ее любимый дядя не приходит.

— Конечно, — говорю я с иронией в голосе и закатываю глаза. Нала — золотистый ретривер его родителей. Она самая милая, хоть и не такая уж маленькая собачка. Даже милее, чем Дженсен, смею сказать.

Два года назад он убедил меня прийти в дом его родителей, чтобы отпраздновать его день рождения. Я провел весь праздник в углу их гостиной, погрузившись руками в мягкую шерсть Налы. Молча наблюдая за происходящим, не желая вникать в их семейные дела.