Эвелин отвернулась к микроскопу, делая вид, что поглощена наблюдениями. Ее разум лихорадочно работал. Она нашла часть ответа. Теперь ей предстояло решить, как его использовать — как оружие, как щит или как разменную монету в игре, где все были одновременно и игроками, и фигурами.

— Мне нужны более свежие образцы, — сказала она, не глядя на него. — Не консервированные. Прямо из источника. Без этого мои выводы — лишь теория.

Она чувствовала, как Валериан замер у нее за спиной. Она снова подняла ставку. Теперь все зависело от того, готовы ли они рискнуть, чтобы получить окончательный ответ.

Тишина в лаборатории стала густой и тяжелой, будто наполненной невысказанными словами. Эвелин слышала лишь ровный гул оборудования и собственное сердцебиение. Она не оборачивалась, чувствуя на себе взгляд Валериана — пристальный, взвешивающий каждую ее клетку.

— Свежие образцы, — наконец произнес он, и в его голосе слышалось нечто новое — не насмешка, а расчетливая оценка. — Вы просите многого, доктор. Это не консервированная кровь в пробирке. Это наша сущность. Наша жизнь.

— Я прошу данных, — поправила она его, наконец поворачиваясь к нему. Она оперлась о столешницу, скрестив руки. Поза ученого, защищающего свою гипотезу. — Без них все это — просто игра в угадайку. Вы хотите знать, почему моя кровь работает? Я тоже этого хочу. И чтобы это выяснить, мне нужна живая ткань. Динамика процесса, а не статичная картинка.

Он медленно приблизился, и теперь она видела мельчайшие детали его лица — идеальную линию бровей, легкую асимметрию губ, которая придавала его красоте опасную, почти хищную естественность. От него пахло холодным воздухом и чем-то еще — сладковатым, металлическим, как запах крови на морозе.

— И какой источник вы считаете... приемлемым? — спросил он, и его взгляд скользнул по ее шее, к месту, где под кожей пульсировала сонная артерия.

Эвелин не дрогнула, хотя каждый инстинкт кричал ей отшатнуться.

— Я не предлагаю становиться вашим личным донором, Валериан. Во всяком случае, не в том смысле, который вы имеете в виду. — Она позволила себе холодную улыбку. — Вам нужен катализатор? Тогда дайте мне возможность его изучить. Возьмите образцы у других. У тех, кто уже контактировал с моей кровью. У Кассиана.

Он замер, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти яростное. Она пересекла невидимую черту, бросив вызов не только ему, но и тому, кто стоял выше.

— Вы играете с огнем, доктор, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Призывать тень Кассиана в разговоре со мной.

— Я не призываю тени, — парировала она. — Я предлагаю научный эксперимент. Контрольная группа и опытная. Если вы хотите, чтобы я нашла ответ, прекратите видеть во мне добычу и начните видеть в себе — пациентов.

Он рассмеялся. Коротко, резко, без единой нотки веселья.

— Пациентов, — повторил он, и его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. — Вы не представляете, насколько вы правы. Мы все здесь пациенты, доктор Шоу. И наша болезнь — это сама жизнь. Вернее, ее избыток.

Он отступил на шаг, и напряжение в воздухе слегка ослабло.

— Я передам вашу просьбу, — сказал он, и его лицо снова стало маской надменности. — Но не питайте иллюзий. Если Кассиан согласится, это будет не для того, чтобы помочь вам. Это будет для того, чтобы измерить глубину вашей дерзости. И вашей полезности.

Он развернулся и вышел, оставив ее одну среди гудящей техники.

Эвелин медленно выдохнула. Ее ладони были влажными. Она только что поставила на кон все, сыграв на их гордыне и отчаянии. Она требовала доступа к самой сокровенной тайне их биологии.

Если они согласятся, она получит беспрецедентные знания. Знания, которые можно обратить против них.

Если откажут... ее ценность как ученой мгновенно упадет. И Охота начнется для нее не через сорок восемь часов, а в эту же секунду.

Она подошла к микроскопу и снова посмотрела на препарат. Две крови, ее и их, смешанные в симбиозе отчаяния. Она была так близка к разгадке. Оставалось лишь выяснить, станет ли эта разгадка ее спасением или смертным приговором.

Прошло два часа. Эвелин механически завершала электрофорез, разум ее был занят расчетами, но часть внимания постоянно была прикована к двери. Каждые несколько минут она бросала взгляд на массивную створку из темного дерева, ожидая, что она откроется и впустит либо Валериана с ответом, либо кого-то похуже.

Она изучала спектрограммы. Пики поглощения в ультрафиолетовом диапазоне у их образцов были аномально высокими. Это объясняло светочувствительность — их клетки, по сути, получали молекулярные ожоги от ультрафиолета. Ее же кровь, смешанная с их сывороткой, давала сглаженную кривую. Временный щит. «Более качественный костыль», как она и сказала.

Дверь открылась. Бесшумно.

В проеме стоял Кассиан.