Слова обрушивались на нее, как удары молота. Охота. Столетия. Приз. Ее тошнило от этого. От ледяной аристократичности, с которой он говорил о ее жизни, как о лоте, разыгрываемом на каком-то сатанинском аукционе.

— Я не лот для ваших игр, — выдохнула она. — Я врач.

— Здесь вы — ресурс, — парировал он без тени эмоций. — Редкий и исчерпаемый. Ваша воля, ваши амбиции... не имеют значения.

Он повернулся, чтобы уйти. Беседа была окончена.

Ярость, которую она сдерживала, прорвалась наружу. Она была холодной, острой и абсолютно трезвой.

— Подождите! — ее голос прозвучал как хлопок бича в тишине операционной.

Он медленно обернулся, бровь чуть приподнялась в немом вопросе.

Эвелин вдохнула полной грудью, чувствуя, как стерильный воздух обжигает легкие. Она выпрямилась насколько позволяли оковы, глядя ему прямо в глаза. Взгляд врача, оценивающего безнадежного пациента. Взгляд ученого, видящего перед собой не призрака из сказок, а биологическую аномалию.

— Вы говорите о крови. О биологии. О серологии. Значит, вы подчиняетесь ее законам. Гемолиз. Агглютинация. Цитокиновый шторм. Я знаю эти законы лучше, чем кто-либо в этом королевстве. Вы правы — я ресурс. Но я также и лучший в Англии специалист по гематологии. И если вы превратите меня просто в банку с кровью, вы потеряете девяносто процентов моей ценности.

Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в мертвом воздухе.

— Ваш «победитель» получит не просто донора. Он получит личного гематолога. Врача, который знает, как обращаться с этим «ресурсом». Который может сделать так, чтобы он тек дольше, был чище и работал эффективнее. Или, — она чуть наклонилась вперед, звенья цепей звякнули, — может спровоцировать такой аутоиммунный ответ, что ваш «победитель» будет гнить заживо.

Его ледяная маска дрогнула. Всего на миллиметр. В глазах мелькнуло нечто — не гнев, а интерес. Острый, хищный, интеллектуальный интерес ученого, увидевшего новый, неисследованный феномен.

— Вы предлагаете сделку, доктор Шоу? — спросил он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то живого, почти — уважения.

— Я предлагаю вам пересмотреть условия моего содержания, — ответила она, не отводя взгляда. Его зрачки были неправомерно широкими для такого яркого света. Адаптация к ночному образу жизни. «Интересно...» — Пока не стало слишком поздно. Для вас.

Он замер, и тишина в стерильной комнате стала густой, почти осязаемой. Эвелин чувствовала, как бьется ее собственное сердце — ровный, быстрый ритм, который она силой воли удерживала от перехода в паническую аритмию. Она только что бросила вызов существу, чья природа была ей непонятна, но чья власть над ее судьбой в этот момент была абсолютной.

Уголок его рта дрогнул. Это не было улыбкой. Скорее, тенью чего-то, что когда-то ею являлось.

— Для нас, — медленно проговорил он, и в его бархатном баритоне появилась опасная, почти кошачья игривость, — «слишком поздно» — понятие растяжимое. Оно может наступить через минуту. Или через столетие. Но ваш аргумент... имеет определенный вес.

Он склонился над ней, и Эвелин почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. От него не пахло ни потом, ни одеколоном, ничем человеческим. Только холодным камнем и сладковатым, едва уловимым запахом увядших роз и старого пергамента.

— Допустим, я принимаю ваше... предложение, — он произнес это слово так, словно пробуя на вкус незнакомый фрукт. — Что вы считаете приемлемыми «условиями содержания»? Помимо, разумеется, очевидного освобождения от этих оков. Оно, — он кивнул на ее запястья, — не обсуждается. Пока.

«Хорошо. Первая брешь. Он говорит. Он торгуется».

— Во-первых, информация, — сказала Эвелин, заставляя свой голос звучать ровно, как во время консилиума. — Я не могу оптимизировать процесс, о котором не имею ни малейшего представления. Мне нужен доступ к данным. Биохимические показатели, история... деградации, как вы это назвали. Без этого я слепа.

— Продолжайте.

— Во-вторых, условия. Эта комната — не клиника. Здесь нет необходимого оборудования для анализа. Мне нужна лаборатория. Настоящая. И... — она сделала крошечную паузу, понимая, что следующий пункт может быть воспринят как слабость, но иначе — нельзя, — и гигиенические принадлежности. Я не смогу работать в состоянии животного стресса, вызванного антисанитарией.

Он внимательно смотрел на нее, и в его расширенных зрачках Эвелин видела свое искаженное отражение — бледное, но непокорное.

— Лаборатория. Гигиена, — повторил он, и в его голосе снова послышались нотки того же странного уважения, смешанного с насмешкой. — Вы просите не свободы, а улучшения условий в своей тюрьме. Рационально. Неожиданно.

Он выпрямился, и его тень снова накрыла ее.

— Я обдумаю ваши условия, доктор Шоу. Возможно, вы и правда представляете большую ценность живой и... сотрудничающей. Но запомните, — его голос внезапно потерял все оттенки и снова стал гладким и безжизненным, как обсидиан, — наша щедрость имеет пределы. И наше терпение тоже.

Он повернулся и бесшумно направился к выходу. Стена снова сдвинулась, поглощая его.