Зато поддался камень. Всё началось случайно. Я облокотился на стену в коридоре, глубоко задумавшись, и вдруг почувствовал, как поверхность под локтем не сопротивляется, а медленно, словно плотный воск, проминается. Я отпрянул, увидев на камне чёткие вмятины от моего локтя и пальцев. Кожа на руке в тот момент стала странно плотной, почти каменной на ощупь.

С этих пор я начал тренироваться. втихаря, конечно. Подбирал в отдалённых коридорах мелкие камешки от осыпавшейся штукатурки и зажимал их в кулаке. Сначала просто давил, пока костяшки не белели. Потом пробовал чувствовать камень. Не как твёрдый предмет, а как структуру, плотность, которую можно переупорядочить. Через неделю я мог сжать булыжник размером с кулак в бесформенную лепёшку, а затем, концентрируясь, вытянуть из неё тонкую, хрупкую иглу. Это была не сила, а некое изменение самого свойства материи в зоне контакта с моей кожей.

Хоть я и рискнул тогда приживить странный «антиграв» асимара, себя он пока не проявлял. Но вот эта новая способность — рыть тоннели в камне — была моим настоящим, тайным ключом к свободе. Даже отвесная стена или пропасть теперь не были непреодолимым препятствием. Я мог просто «вырастить» из камня уступы, карниз, лестницу. Медленно, затратно, но мог.

Эту способность надо было держать в секрете любой ценой. Потому что если маги, охрана или, не дай Бездна, инквизитор прознают, что у их ценного, но опасного раба появился собственный, тихий и не отслеживаемый путь на волю… Меня гарантированно шлёпнут. Не из злобы. Из здравого смысла. Беглый раб с моими умениями и знаниями — это угроза. А угрозы принято ликвидировать. Так что тренировался я только в полной темноте, на глубине, в забытых штольнях, тщательно маскируя следы своей «лепки». Моя свобода ковалась не из железа, а из тишины и терпения.

В лаборатории стало тесно от постороннего присутствия. Чаще обычного стали появляться выгоревшие студентики, которых мне предстояло тихо и эффективно переработать на столе. Но куда больше меня раздражало другое — появление уже знакомой мелкой сучки и трёх её пиздострадальцев.

Эти четверо, видимо, были новым «проектом» Мация по подготовке замены. В его присутствии они совсем теряли берега. Особенно та девица — ученица-целительница с холодными глазами и странной, колючей праной, которую я ощущал своим полем как что-то вязкое и неприятное. Она желала научиться выделять эссенцию чистой праны, видимо, для каких-то своих амбициозных зелий. Трое её прихвостней, унылые универсалы со слабым контролем магона, мечтали о том же, но из сырой манны.

Но учиться они не хотели. Они хотели играть. Их садистские методы работы с ещё живым материалом, с криками и мольбами жертв, откровенно выбешивали меня. Это была не эффективность, а позёрство, баловство, трата ценного ресурса. Они кромсали ткани не там, где нужно, рвали каналы, не умея их пережать, и в итоге получали откровенную бурду вместо концентрированной эссенции.

Я же, в свою очередь, не оставался в долгу. Пока они корчились над своими жертвами, я незаметно разворачивал своё слабое, но уже подконтрольное поле власти. Оно не могло ничего сломать, но создавало лёгкие помехи, искажало потоки энергии, не давая им как следует сфокусироваться. Их плетения расползались, как гнилые нитки. Это злило их до белого каления, а Мация — вдвойне. Он видел, что его «протеже» проваливаются, а я лишь усмехаюсь в углу, делая свою работу чисто и быстро.

Смотря на их неуклюжие, крикливые попытки, я начал по-настоящему осознавать свою уникальность. Со всей этой грёбаной Академии, со всеми её интриганами и «талантами», они так и не смогли подобрать мне достойной замены. Никто не обладал тем врождённым полем силы, почти животным чутьём к энергии, той устойчивостью к боли и обратной связи, что были у меня. Я был инструментом, который нельзя было скопировать.

Хорошо, что это понимание начало доходить и до Мация. Через месяц бесплодных попыток и испорченного материала, его терпение лопнуло. В приступе ярости он самолично, двумя точными вспышками власти, выжег ядра двум из трёх «универсалов». Тела, ещё дёргающиеся в агонии, он водрузил магической рукой на мой основной стол.

— Выдели из них эссенцию, — прошипел он, его лицо было багровым от злости. — И чтобы они всё чувствовали. Без потери сознания. А вы, — он ткнул пальцем в оставшихся бледных, как полотно, целительницу и последнего парня, которые, по-моему, уже успели обделаться от страха, — будете смотреть. И слушать. Внимательно.

Команда была чудовищной и бессмысленной с практической точки зрения. Но дело было не в результате. Дело было в уроке. В демонстрации абсолютной власти и в том, чтобы сломать оставшихся.

Я кивнул, не выражая эмоций. Я не заглушал боль, а направлял её, удерживая дурачков на грани, но не давая отключиться. Их крики наполнили лабораторию, смешиваясь с хлюпающими звуками и запахом крови и испражнений. Я ловил взгляды двух оставшихся — в их глазах был уже не страх, а настоящий, животный ужас, граничащий с помешательством. Они смотрели не на меня, а на Мация, понимая, что он способен на всё.