Я остался стоять посреди лаборатории, чувствуя холод металла на шее и взгляд Нок, полный страха, вины и чего-то ещё, чего я не мог и не хотел разгадывать. Моя тюрьма, только что сменила форму. Из подвалов Академии я переместился в камеру размером с лабораторию, с надзирателем в лице сломанной девушки и волей, закованной в магический ошейник. Но я был жив. И я помнил свои истинные показатели. И эта мысль, как тлеющий уголёк, теплилась где-то в глубине, под холодом отчаяния.

Нок упала на колени и долго протяжно завыла, потом принялась меня бить , обвинять во всем, я просто сидел на столе и ничего не мог сделать .

Нок упала на колени прямо на каменном полу и издала протяжный, животный вой — звук полной безысходности и сломленности. Затем, рывком поднявшись, она набросилась на меня, её кулаки, слабые и беспомощные, били по груди, плечам. Она выкрикивала обвинения, захлёбываясь слезами: «Это всё ты! Ты во всём виноват! Из-за тебя я здесь!»

Я просто сидел на краю стола, не в силах даже пошевелиться против воли ошейника, и молча смотрел, как она выплёскивает на меня весь свой ужас и ярость.

Она отшатнулась, срывая с себя потрёпанную ученическую мантию. Под ней не было ничего. Её тело — атлетичное, с широкими бёдрами, тонкими ножками и округлой, упругой попкой, на которую я когда-то не обращал внимание, — было покрыто свежими синяками и старыми желтоватыми пятнами. Грудь третьего размера с тёмно-фиолетовыми, почти чернильными сосками вздымалась от тяжёлого дыхания.

— Смотри! Это ты во всём виноват! — прохрипела она, указывая на следы побоев. — На колени! Лижи, проси прощения! Успокой меня!

В её глазах полыхала истерика. Я мысленно приготовился к худшему. Но моё тело не дрогнуло. Видимо, её приказы, требовали моего внутреннего, сознательного согласия, которого не было.

Она снова рухнула на колени и разрыдалась уже не злостью, а беспомощной, детской тоской. Я, наконец смог пошевелиться. Медленно подошёл и опустил тяжёлую ладонь ей на голову, погладил спутанные чёрные, как эбонит, волосы. Она вздрогнула, потом вцепилась в мою ногу, прижалась к ней щекой и зарыдала ещё сильнее.

— Почему ты... Почему... — её слова тонули в рыданиях.

Она надоедливо, по-детски рыдала, а я думал, как же всё это утомительно. И тогда она сделала нечто, от чего у меня на миг перехватило дыхание. Её руки потянулись к завязкам моих простых штанов. Ловко, почти машинально, развязала их. И своей грязной, заплаканной головой залезла мне под живот, уткнувшись лицом в пах.

И началось.

Её губы, сначала неуверенные, потом наращивающие уверенность, обхватили меня. Я вздрогнул. О, как же хорошо она это делала. У неё был навык, уже отточенный, видимо, не на мне одном. В её движениях была отчаянная целеустремлённость, смешанная с какой-то жадной покорностью.

Но я почувствовал не только физическое удовольствие. Своим внутренним, «энергетическим» зрением я увидел её ядро. Оно было выгоревшим, потрескавшимся, но ещё не рассыпалось в прах. Глупая девчонка... Я, всё ещё находясь в её власти, мысленно протянул к нему ниточки энергии. Не стал чинить — на это не было ни сил, ни умения. Я просто пустил в её иссушённую систему струйку манны — чистую, концентрированную магию, и праны — жизненной силы. Не много, крохи, но для неё, для её вечной, мучительной жажды, это был глоток воды в пустыне.

Её тело вздрогнуло. Она замычала — низкий, протяжный стон, который пошёл от самого низа живота. Её движения стали резче, отчаяннее. Она испытывала затяжной, волнообразный оргазм, спровоцированный не только физической стимуляцией, но и внезапным, шоковым насыщением магией. Манна для неё теперь была жизненно необходима. Её сознание поплыло, глаза закатились, но рот не отпускал меня, продолжая свою работу с фанатичным рвением.

Я излился в неё. Она, словно во сне, отстранилась, посмотрела на меня мутным, блаженным взглядом и... проглотила. Старый, унизительный рефлекс. Она ещё помнила, как я ее учил.

— Мне надо ещё... — прошептала она хрипло, её глаза снова стали жадными, животными.

И она снова зарылась в мой пах, стараясь ещё лучше, ещё усерднее, высасывая не только сперму, но и надеясь, видимо, на новые крохи магического «угощения».

Когда она наконец насытилась — и физически, и энергетически — то просто упала и отключилась , через полчаса пришла в себя отползла, села на пол, прислонившись к стене. Потом молча встала, надела свою мантию и, не глядя на меня, пошла убирать разбросанные вещи и готовить ту самую кровать, что принесли рабы. Её движения были плавными, почти грациозными, а на лице застыло удовлетворение.