Ночь далась тяжело. Всю свободную прану приходилось отдавать на энергетическое напитку моего организма и красного мозга в кости эльфа , чтобы не произошло отторжение. По моей идее клетки эльфа должны были замещать мои , приходя на смену гибнущим, у них и жизненный цикл значительно дольше и устойчивость значительная. В общем я питал большие надежды на этот эксперимент. К середине дня я сосредоточился токо на накоплении праны , скоро работать.

На рабочее место я приполз, едва волоча ноги. Всё тело ломило, в висках стучало, а желудок сжимался тошнотворной судорогой. В лаборатории привычно пахло химикатами и застоявшейся кровью. Опять студенты днем на занятиях накосячили. Старый маг Маций, мой «благодетель», метался по кабинету, лицо его было искажено привычной злобой. Но увидев меня, он замер, и по его высохшей, похожей на пергамент физиономии расползлась довольная ухмылка.

— О, Баз! — проскрипел он, и его голос звучал как скрип ржавых петель. — Твое предсмертное состояние — не повод отлынивать. Сегодня у тебя праздник, можно сказать. Две деревенских целителькницы возомнили, что могут перечить сыну графа. Теперь они твои. Поиграй с ними, если твой стручок, конечно, еще не окончательно сгнил. Ха-ха-ха!

Блять, как же я его ненавижу. Каждая морщина на его лице, каждый желтый зуб в этой усмешке вызывали приступ чистой ярости. Но я лишь опустил голову, заставляя мышцы шеи скрипеть от напряжения.

— Как прикажете, господин маг.

Надоело кланяться. Надоело выживать. Эхх...А ведь прошло всего несколько дней.

— В общем, разберёшь их — и свободен. Стражи сегодня не помошники. Сам притащишь, они мелкие. Ха-ха! Сосуды заполнишь и оставишь на столе. И да, не расслабляйся — завтра у нас день тролей. Будет весело!

Захлебнувшись своим же ядовитым смешком, старик, наконец, покинул лабораторию, оставив после себя шлейф дорогих, но отчего-то затхлых духов.

Я рухнул на стул, пытаясь собраться. Мир плыл перед глазами. Я кинул на себя простое, но эффективное плетение обезболивания, а следом — слабую регенерацию. Стало чуть легче, будто из ушей вынули вату, но слабость никуда не делась. Ладонью я прошелся по животу, ощущая под кожей холодную, чужеродную выпуклость импланта. Он пульсировал. Что-то происходило внутри, что-то непонятное и тревожное. Я накачал его праной, сжав зубы от неприятного ощущения. Ладно. Делай, что должен. И будь что будет.

В коридоре, на холодном каменном полу, лежали две фигуры. Я сперва подумал — дворфийки? Нет, просто бабы. Деревенские, угловатые, сбитые, как катки. Обе в грязных, грубых лахмотьях, перепачканных грязью и… кровью. Лица широкие, скуластые, покрытые веснушками и ссадинами. Волосы, цвета выгоревшей соломы, спутанные, жирные. И воняли они — дешевым мылом, потом, страхом и кровью. Но при этом… сиськи. Неожиданно пышные, высоко посаженные, размера эдак шестого, которые даже в их бессознательном состоянии придавали фигурам нелепую, грубоватую соблазнительность. Ну и извращенец этот сынок графа.

Я потянул одну за толстую, загорелую руку — и чуть не надорвался.

— Блять, — выдохнул я. — Да они под полтора центнера каждая! Малышки, блин. Неужели было так сложно донести их до стола?

В конце коридора раздались нерешительные шаги. Я поднял голову.

В коридоре стояли пятеро рабов. Одно лицо. Грязные, в одинаковых серых робах, с тупой покорностью во взгляде. Они смотрели на меня, на женщин, и в их глазах загорался тусклый, животный интерес. Выделился один — чуть выше, чуть менее запуганный. Его звали Герман, смотрящий за рабами, я его видел раньше. Лицо узкое, хитрое, с быстрыми, жадными глазами-щелками. Он сглотнул, облизнул потрескавшиеся губы и сделал шаг вперед, сгибаясь в подобии поклона.

— Господин, — голос у него был сиплый, подобострастный. — Я — Герман. Мы… проходили мимо. Может, вам помощь потребуется? — Он искоса посмотрел на распростертые тела, и уголок его рта дернулся.

А это… идея. Мысль пронзила мозг, холодная и практичная.

— Потребуется, — отрезал я. — У вас сорок минут. Потом эти две девочки должны лежать на моем столе. Всё понятно?

Поняли они мгновенно. Тупая покорность на их лицах сменилась плотоядной оживленностью. Засопели, задвигались, кто-то уже нервно теребил завязки своих жалких штанов. Я не благодетель, но не самому же тащить?

Вернувшись в лабораторию, я сосредоточился на импланте. Пытался мысленно «увидеть» стволовые клетки, но в моем состоянии это было бесполезно — лишь цветные пятна и смутные импульсы. Я ошибался в подходе. Моя иммунная система, хоть и накаченная праной, всё еще сопротивлялась, отторгала инородное тело. Внутреннее сканирование открыло неприятную картину: в сосудах, словно гроздья мерзкого винограда, налипали свежие тромбы. Это был плохой, очень плохой знак.

Час спустя дверь с грохотом распахнулась. Рабы, красные от натуги и возбуждения, втащили в помещение двух женщин. Они волокли их на растянутой грубой ткани, пыхтя и перебрасываясь тупыми шуточками. Герман руководил процессом, покрикивая: «Осторожнее, идиоты! Господину нужны целые!» С визгом и тяжелым стуком тела , подняли таки на массивный каменный стол.

— Ждите за дверью, — бросил я, даже не глядя на них. — Без шума.

Дверь захлопнулась. Я повернулся к столу.