Это был мастерский, изощренный удар. Не просто забрать деньги. Унизить. Признать его вину в том, что он калечил не только мою личную, но и профессиональную жизнь. Никита понял это. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость и отвращение: к себе, к ситуации, ко всему.

— Подписываешь – уезжаешь, — резюмировал Эльдар, откидываясь в кресле. Его лицо снова скрылось в тени, только глаза мерцали в свете лампы. — Завтра утром можешь начинать новую жизнь. С долгами, да. Но без нас. Отказываешься… — он медленно развел руки, — мы идем по списку. С сегодняшнего вечера.

Тишина в кабинете стала густой, как смола. Никита смотрел на бумаги, на фотографии своего позора, на мое каменное лицо. Видимо, в его сломанном, отчаявшемся мозгу родилась последняя, жалкая надежда: апеллировать ко мне. К той Маше, которой больше не было.

Он повернул ко мне голову. Его глаза, налитые кровью, пытались найти хоть искру старого чувства, жалости, слабости.

— Маш… — его голос сорвался на противный, заискивающий шепот. — Ты действительно… с этим? С этим отребьем? Он тебя использует! Он… он просто нашел слабую женщину, чтобы через нее выйти на меня! Ты же понимаешь? Ты для него – инструмент!

Я молчала. Просто смотрела на него. Не моргая. Я чувствовала, как мое лицо остается абсолютно неподвижным, как маска. Внутри не было ни гнева, ни торжества. Была только ледяная, тошнотворная пустота. Его слова бились об эту пустоту, как мухи о стекло, и падали, не оставляя следа.

Мое молчание, моя непробиваемая отстраненность, казалось, взбесили его больше любых криков. Бравада, страх, попытка манипуляции – все рухнуло в одно мгновение, обнажив голое, животное бессилие.

Он вскочил. Стул с грохотом отъехал назад. Он ударил ладонью по столу, смахивая на пол несколько фотографий.

— Вы что, бандиты?! — заорал он, и в его голосе уже не было ничего человеческого, только визг загнанного зверя. — Я в полицию! Сейчас же позвоню! У меня есть связи! Вы все сядете! Все! Я вас раздавлю!

Он судорожно полез в карман за телефоном.

В кабинете ничего не изменилось. Эльдар даже не пошевелился. Адвокат, не отрываясь, что-то поправлял в документах. Люди у двери стояли, как стояли. Только один из них, тот, что постарше, чуть повернул голову, и его взгляд, пустой и тяжелый, скользнул по Никите. Этого было достаточно.

Но главное произнес Эльдар. Он не повысил голоса. Он просто заговорил, и его тихий, бархатный бас перекрыл истерику, врезаясь прямо в мозг.

— Звони, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, леденящая скука. — Набирай 102. Расскажи, как жену кредитами обложил, пока она тебе ужин готовила. Как квартиру в залог отдал под аренду своего же склада. Пока они будут разбираться в твоих бумажных паутинах… — он сделал паузу, медленно посмотрел на огромные стальные часы на стене, — …к утру от твоего «НикТранса» ветром труху сдует. Твой «крестный», — Эльдар произнес это слово с легким, ядовитым шиком, — уже списал тебя в утиль. Он тебя бросил, Поляков. Как горящую палку. Подписывай. Или…

Он наклонился вперед, и свет лампы наконец-то выхватил его лицо полностью. Каменные скулы, темная борода, и глаза: черные, бездонные, полные холодной, хищной уверенности.

— …или завтра твои проблемы станут еще интереснее. У меня для тебя есть специальный проект. По консервации активов. На долгие годы. Очень долгие.

Это были не угрозы. Это была простая констатация будущего. И Никита, наконец, понял. Из него ушло все. Злость, спесь, страх. Осталась только пустота, больше и страшнее, чем моя. Животное, смиренное понимание полного, абсолютного поражения.

Он больше не боролся. Он сломался. Окончательно и бесповоротно.

Его плечи обвисли. Он медленно, как очень старый человек, опустился обратно на стул. Его руки, когда он протянул их к документам, мелко дрожали. Адвокат молча пододвинул ему ручку.

Процесс подписания занял минут десять. Казалось, вечность. Я наблюдала, как его дрожащая рука выводит неуверенные росчерки. Как адвокат подает ему штемпельную подушку, и Никита, покорно, как ребенок, прижимает к ней палец, оставляя жирные отпечатки на каждом листе. Это была не церемония. Это была клиническая процедура. Ампутация.

Когда все было закончено, Никита поднял на меня взгляд. В его глазах не было ненависти. Не было ничего. Только один, последний вопрос: «Довольна?».

Я не кивнула. Не улыбнулась. Я просто выдержала его взгляд. Этого было достаточно.

Эльдар едва заметно кивнул людям у двери. Тот, что был постарше, открыл дверь и жестом, полным безмолвного повеления, указал на выход.

Никита поднялся. Постоял секунду, будто не понимая, куда идти. Потом, понурив голову, побрел к двери. Он прошел между двумя молчаливыми стражами, даже не взглянув на них, и растворился в темноте цеха. Дверь тихо закрылась.

Тишина вернулась. Гул вентиляции снова стал слышен.