За ней с таким же громким топотом бежит и Маша и тоже орет:

— Дедуля! Дедуля!

У меня аж уши закладывает от криков девочек, а у Виктора глаз дергается. Он медленно выдыхает и вновь он — отстраненный и ледяной.

— И Марк Валентинович выражает надежду, что дети с появлением вас потеряют к нему интерес и перестанут его раздражать… криками и истериками.

— Я в шоке от вашего дедули, — вздыхаю я и разочарованно продолжаю. — Даже мой прадед, которого я жутко боялась, не был таким… таким вредным.

Качаю головой, а после торопливо шагаю прочь от Виктора, кинув через плечо:

— Тогда я поеду решать все свои вопросы и за вещами. Постараюсь успеть к девяти, чтобы уложить детей.

Я торможу у верхней площадки лестницы. И замираю. Там, внизу, у первой нижней ступени, остановился грозный Марк Валентинович. И вроде бы я сейчас стою физически выше, но я все равно чувствую себя слабой, подчиненной женщиной под тяжестью его темного, пронизывающего взгляда.

За Марком Валентиновичем, за шаг от него, спрятались Ира и Маша. Они крепко держатся за руку, два маленьких, испуганных и в то же время довольных своей смелостью заложника.

— Чтобы к девяти здесь была, — мрачно приказывает Марк Валентинович.

— Да, а то мы не будем спать, — шепчет Ира, и в ее голосе теперь больше испуга, чем решительности.

— Я не люблю шум, — говорит Марк Валентинович, — особенно по вечерам. Поэтому уже сегодня я хочу обойтись без детских капризов.

Девочки с хитренькими улыбками переглядываются. Я делаю глубокий вдох и спускаюсь на три ступеньки вниз, придерживаясь за холодный, отполированный до гладкости мраморный поручень.

— И имейте ввиду, — добавляет Марк Валентинович угрюмо, — в ближайшее время вас больше никто так надолго не выпустит из дома.

— Ясно, — хмыкаю. — С вами не забалуешь.

— Дедуля, — несмело выходит вперед Маша, — я кушать хочу.

Марк Валентинович оборачивается, окидывает Машу взглядом так, будто не верит, что маленький ребенок может хотеть кушать, а после шагает в сторону гостиной, холодно кинув:

— Сейчас вас накормят.

— А накорми ты, — не отступает Маша и следует за Марком Валентиновичем. — Покорми с ложечки! Как птенчика. Нас так мама кормила! Дедуля!

— Но мамы здесь нет, — отрезает злой чурбан. — Уясните вы это наконец.

Опять в сердце стреляет искра боли и тоски.

Мамы здесь нет, но… но есть я.

Я торопливо спускаюсь вниз, сажусь на ступеньку и подзываю к себе девочек руками. Они подходят, насупленные, и встают по обе стороны от меня. Я их мягко приобнимаю.

Заглядываю им в лица и шепчу:

— Не надо сейчас нервировать дедушку. Когда я вернусь, то мы вместе с вами начнем играть в команде и обязательно расколдуем вашего дедулю. И он вспомнит, что сильно-сильно вас любит.

— Кроме Дениски, — сердито фыркает Ира и смотрит поверх моей головы. — Дениску он не любит.

Я оглядываюсь. На пятой ступеньке замер бледный Денис, который нервно поправляет свой галстук-бабочку. Я улыбаюсь ему, а он в ответ демонстративно показывает мне язык. Я вздыхаю и перевожу взгляд на Иру.

— Он и Дениску-редиску любит. Только очень глубоко прячет.

Зачем я даю детям надежду? Возможно, Марк Валентинович и правда не способен на любовь?

— Так, дети, — к нам спускается Виктор, его туфли бесшумно ступают по мрамору. — Время обеда. На время оставьте свою новую игрушку, — он бросает презрительный взгляд в мою сторону, — Марк Валентинович будет недоволен, если вы вернетесь в дом после девяти.

— Тогда дедуля уже вас отшлепает, — за ним спускается сердитый Дениска, который подгадал момент вернуть мне мою же угрозу. Вышло у него это невероятно мило и наивно. — Понятно, няня? Ремнем, — с угрозой добавляет. — Вот так.

7

— Ты нанял няню и даже не посоветовался? — кричит из гостиной разгневанный женский голос, пронзительный и резкий.

Я резко замираю на полпути к лестнице, будто вкопанная. Сердце сразу начинает бешено колотиться. Это моя привычная реакция на крики.

Очень я не люблю, когда вот так скандально кричат.

— Любопытство кошку сгубило, — безжалостно констатирует за моей спиной Виктор.

Он шагает мимо и катит за собой мой чемодан.

Я сглатываю. Он поднимает мой потертый чемодан на несколько ступеней вверх, бесшумно ставит его на полированный мрамор и смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд — холодный и осуждающий.

— Я та кошка, которую ничего не сгубит, — поднимаю подбородок.

— Наталья, я вас сейчас попросил бы быть благоразумной, — тихо шипит.

Какой же он жуткий в полумраке. Как вампир.

Высокие скулы, острое, лицо и какие-то стеклянные, неживые глаза. Сейчас он кажется мне еще жутче, чем прежде. Он крепко сжимает ручку моего чемодана. А я, не отрывая от него взгляда, делаю шаг в сторону гостиной.