— Меня зовут Наталья Викторовна, — говорю я, обрывая мой внутренний монолог о загадочных мужчинах. — Мне сорок пять лет. Я бухгалтер. Вернее, была бухгалтером. Двадцать два года в одной фирме. А потом её поглотил крупный холдинг, и весь наш отдел… сократили, — делаю паузу и возмущённо добавляю. — Бессовестные.

Он не прерывает меня. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, по-прежнему на мне.

— У меня трое детей, — продолжаю я, и голос мой звучит чуть увереннее. — Старший Костя сейчас работает младшим инженером-проектировщиком. Средний Вася учится на программиста на третьем курсе. Младшая Леночка на первом курсе археологии. Никто не болен, не сидит в тюрьме и не состоит на учёте в наркодиспансере. Я считаю это своим достижением.

— Мать-одиночка? — уточняет Марк Валентинович.

Я ненавижу это клейкое, унизительное слово, но… это правда.

— Да, детей я поднимала одна, — говорю так тихо, что сама себя почти не слышу. — Я развелась с мужем, когда Лене было всего два года.

— Разведёнка, — громко и недовольно прищёлкивает языком Марк Валентинович и прищуривается. —Не смогла сохранить семью, — презрительно, на грани отвращения хмыкает, — не уважаю таких женщин.

Воздух выходит из лёгких, и я чувствую, как красные пятна стыда заливают мою шею и щёки.

— Вы не правы, — сипло отвечаю, решив оспорить презрительные слова Марка Валентиновича.

2

— Хозяин не должен уважать няню, — говорит Марк Валентинович, и от его слов мне становится неуютно.

Он медленно, с театральной неспешностью, поднимается из исполина-кресла. Дубовый паркет под его ногами слегка поскрипывает.

Он обходит стол, и вот уже стоит напротив меня, привалившись пятой точкой к ребру массивной столешницы.

Скрещивает на груди мощные руки в переплетении выпирающих вен и поросли седых волосков. Смотрит на меня сверху вниз.

Он назвал себя хозяином. Не работодателем, а хозяином, будто он нанимает не няню для внуков, а покупает рабыню. Я в негодовании поджимаю губы, чувствуя, как закипаю глубоко внутри.

А насчёт его нелюбви к матерям-одиночкам и разведёнкам… Что ж, он ничего нового не сказал.

Нас многие не уважают.

Можно сказать, я даже привыкла к презрению, которое вспыхивает в глазах людей, когда узнают, что я поднимала детей одна.

Я чувствую усталое раздражение.

Что ж. Решено.

Я тоже поднимаюсь на ноги. На выдохе я успокаиваю дрожь в теле.

— Я вас, Марк Валентинович, поняла. Я пойду.

— Сядь, — раздается его голос. Негромкий, но такой грозный, что мое тело реагирует быстрее мозга.

Я, не осознавая движений, плюхаюсь обратно в кресло и смотрю на него широко распахнутыми глазами.

Он меня напугал. И всего-то понадобилось сказать одно слово, чтобы я, как послушная собачка, выполнила его приказ. Унизительно до слез.

— Разве я тебе сказал, что ты можешь идти? — тихо, с мягкой, но отчетливой угрозой спрашивает он, прищурившись. — Что-то я не припомню такого.

— Нет, но… Я вам неприятна, — тихо отвечаю я, сжимая в потных ладонях ручки своей старенькой сумки.

— Мне многие люди неприятны, — мрачно констатирует Марк Валентинович. — Но они все работают на меня. А ты, смотри-ка, какая нежная.

Понимаю, что если я сейчас приму решение действительно уйти, мне этого не позволят.

Меня за шкирку вернут в это кресло и заставят слушаться хозяина.

Если честно, мне теперь даже страшно сидеть под тяжелым, неотрывным взглядом Марка Валентиновича, который сканирует каждую мою морщинку, каждое движение.

Приходит мысль, что он может меня здесь и сейчас прибить, и ничего ему за это не будет.

— А ещё я не люблю обманщиц, — медленно и строго проговаривает он.

И в этот момент я чувствую себя не сорокапятилетней женщиной, воспитавшей троих детей и прошедшей через развод, а первоклассницей, стоящей перед строгим и рассерженным директором школы.

Как так вышло? Почему этот мужлан заставляет меня заливаться краской стыда, кусать губы от неловкости и буквально трястись под его угрюмым взглядом?

Я ведь все это, казалось бы, оставила в молодости. А сейчас я взрослая женщина, которая повидала жизнь. И у которой впереди… остались не самые лучшие годы, как сказала бы тётя Клава.

Кстати, о тёте Клаве! Она сказала, что мой поступок — не ложь и обман, а благородный риск. Значит, я не обманщица! Я — рисковая! Это же две большие разницы — подлая лгунья и рисковая львица!

— Такая мне и нужна, — Градов Марк Валентинович медленно кивает, не спуская с меня пристального взгляда.

— Какая такая? — я осмеливаюсь спросить.

Ответ меня убивает на месте.

— Отчаянная, потерянная, без денег и та, кто уже прожила лучшие годы, — высокомерно хмыкает. — И ничем не примечательная тетка.

— Тетка? — охаю я.

— Твои дети выросли, и любить тебе уже некого. Не о ком заботиться,— цинично продолжает Марк Валентинович, — ты никому не нужна.

— Это возмутительно! — я вскакиваю на ноги.

— На правду не обижаются, дорогуша, — прищуривается с угрозой, — из тебя получится идеальная няня-наседка. Именно такую я и ищу.