— Вы меня сейчас оскорбили! — выдыхаю я шумно и прерывисто. — Думаете, если у вас есть деньги, то вы имеете право…

— Имею право говорить правду, — цинично перебивает он меня и скидывает бровь. — Да, имею полное право говорить правду. — Он расплывается в хищной, волчьей улыбке и с вызовом спрашивает: — И если тебя обижает эта правда, то это твои проблемы, разве нет?

Я открываю рот, лихорадочно подбирая слова, чтобы ответить этому хаму в его же стиле. Хочу сказать что-то язвительное, умное, сокрушительное. Но мой мозг, словно замер, застыл, съежился.

А Марк Валентинович усмехается.

— И что ты сделаешь?

Он прищуривается и делает ко мне шаг. А затем еще один. И вот он уже стоит почти вплотную. Он почти на голову выше меня, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его бессовестные, холодные глаза. От него пахнет дорогим одеколоном с нотками дерева и перца.

— Ну что ты сделаешь? — повторяет он свой вопрос, и его дыхание касается моего лба. — Может, расплачешься? — усмехается он.

И, черт возьми, если честно, я правда готова расплакаться. В глазах начинает предательски жечь от подступающих слез.

Я резко отворачиваюсь от него и, прижимая свою дурацкую сумочку к груди, торопливо семеню к двери. С ресниц все же срывается одна-единственная, но очень горькая слеза обиды.

— Тебе разве не говорили, что работа няни требует особой стрессоустойчивости? — презрительно кидает Марк Валентинович мне в спину.

Но я ему не отвечаю. Собрав последние силы, я с силой нажимаю на тяжелую бронзовую ручку двери, распахиваю ее и вылетаю в коридор.

Коридор тонет в зловещем полумраке, лишь где-то вдалеке горит одинокий бра.

Делаю несколько шагов по мягкому, упругому ковру, поглощающему звуки, и вдруг слышу за спиной испуганный, тоненький детский голосок:

— Дедуля и тебя выгнал?

3

Я медленно оборачиваюсь.

В нескольких шагах от меня стоит девочка.

Ей, наверное, чуть больше трех лет. Она как ангелочек с поздравительной открытки.

Белокурые, почти льняные волосики собраны в две тоненькие, неловко заплетенные косички.

Пряди у лба выбились и светятся, как пушистый ореол, в тусклом свете одинокого бра.

Глаза — огромные, синие, кажется, что они занимают пол-лица. Одета она в милое синее платьице с белым горошком и белыми рюшами на рукавах и подоле.

В ручках она держит потрепанного бежевого игрушечного зайца с невероятно огромными, обвислыми ушами. На ножках — очаровательные туфельки-лодочки с маленькими шелковыми красными бантиквами.

Вот я свою потертую сумку прижимаю к груди, а она — своего зайца.

Мы стоим и смотрим друг на друга широко распахнутыми глазами. От этого зрительного контакта что-то в груди, очень глубоко, ёкает и с хрустом трескается. Малышка выглядит такой одинокой, такой хрупкой в этом огромном, мрачном коридоре, что у меня немедленно возникает дикое, материнское желание кинуться, обнять ее и прижать к себе, согреть.

Внезапно открывается дверь кабинета Марка Валентиновича, и в коридор выходит сам мрачный хозяин этого дома.

Воздух мгновенно наполняется терпкими нотами его одеколона — дерево и перец. Он переводит свой тяжёлый взгляд на девочку.

Та поднимает на него личико и слабо, неловко улыбается, шепча чуть слышно:

— Привет, дедуля.

Вместо того чтобы взять очаровательную малышку на руки, Марк Валентинович лишь хмурится, отчего морщина на переносице становится еще глубже.

— Ты почему здесь? — его голос в зловещей тишине коридора вибрирует потоками недовольства.

— Ира заснула, — тихо и испуганно оправдывается малышка, прижимая к груди зайца все крепче и крепче. — Мне стало скучно.

— Вернись в комнату и тоже поспи, — строго, без права на возражение, командует он.

И тут моё женское, материнское сердце не выдерживает. Внутри все закипает, сметая страх и обиду.

Я с силой закидываю свою дурацкую сумку на плечо, торопливо подхожу к малышке и, наклонившись, решительно подхватываю ее на руки. Она легкая, как пушинка.

Малышка испуганно «ойкает», но послушно обвивает мою шею одной рукой, а другой продолжает мертвой хваткой удерживать зайца за его ухо.

Я молча и возмущённо смотрю в надменные, холодные и равнодушные глаза Марка Валентиновича. А тот только вскидывает бровь,, а уголки его губ растягиваются в едва заметной усмешке.

— Вот и правильно, — произносит он, и его голос звучит почти одобрительно. — Вместо того чтобы распускать сопли, займись работой.

А затем он разворачивается и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Раздается тихий щелчок, от которого малышка на моих руках вздрагивает.

Я в ярости раздуваю ноздри, вдыхая запах старого дерева и пыли, и пытаюсь прожечь в этой дубовой двери взглядом дыру.

Какой же он… у меня ни одного приличного слова нет, чтобы адресовать его в адрес Марка Валентиновича.

Малышка вздыхает. Она шепчет мне прямо в ухо.

— Дедуля у нас злой.