Тут Ира замечает меня. Она резко замирает, вся напрягается. Ее серо-голубые глаза, огромные и серьезные, смотрят на меня с немым вопросом. Она хмурит светлые бровки.

— Кто это? — хрипло спрашивает она.

— Это наша няня! — Маша скидывает руку в мою сторону, словно представляя дорогой экспонат. — Няня Наташа. И это она назвала дедулю злым бегемотом!

— Какая еще няня? — раздается у меня за спиной сердитый, сдавленно-возмущенный мальчишеский голос.

Я отпускаю край балдахина, и тюль медленно опадает. Медленно разворачиваюсь.

На пороге замер мальчик. Лет семи. Сердитый, темноволосый, с бледным лицом. И одет он в темные брючки, светлую рубашечку и даже… галстук-бабочку. Он скрещивает на груди руки и вскидывает одну темную, идеально очерченную бровь.

Я от удивления приоткрываю рот. Потому что в этом мальчишке, в этой позе, в этом взгляде, я узнаю хозяина этого дома. Я узнаю в этом мальчишке Марка Валентиновича. Это его миниатюрная, разгневанная копия.

— Вы не похожи на няню, — заявляет он и окидывает меня с ног до головы презрительно-оценивающим взглядом.

Его подбородок приподнимается еще выше, демонстрируя чистое, надменное личико.

— Дениска-редиска! — из-под балдахина выглядывает Маша.

Денис прищуривается на меня, совсем как его дед. Хмыкает коротко и сухо, а затем медленно, с убийственным спокойствием, разворачивается и ровным, сдержанным шагом выходит из комнаты, бросая на ходу:

— Я уточню этот вопрос у дедушки.

— И я! — Ира спрыгивает с кровати, поправляет свою белую футболку, подтягивает до середины живота пижамные штаны и торопливо, семеня босыми ногами, шагает за Денисом.

— Я тоже к дедушке хочу! — заявляет Маша.

— Нельзя дедушку беспокоить по пустякам, — слышится из коридора голос Дениса. — А ты и есть пустяк.

— Сам ты пустяк! — возражает Ира.

— Я ж говорю, — Маша поднимает на меня взгляд, полный праведного возмущения, — редиска.

Она сползает с кровати, крепко хватает меня за руку и с силой тянет прочь из комнаты. Мы вместе выходим в коридор.

— Дедушка, — говорит Денис, останавливаясь в нескольких шагах от Марка Валентиновича, который, словно монумент, застыл у начала массивной дубовой лестницы.

Я замираю, затаив дыхание. Глупая надежда шевелится у меня внутри: может, хотя бы к мальчишке у этого человека есть какая-то искра, капля тепла? Может, с ним он будет хоть чуточку ласков?

Но… Я не чувствую в этом «злом бегемоте» ни капли трогательной любви к внуку. Он смотрит на Дениса тем же тяжелым, оценивающим взглядом, что и на меня.

— У нас что, теперь есть няня? — официальным тоном спрашивает Денис, копируя его позу.

— Да, — коротко и мрачно отвечает Марк Валентинович.

— Но она мне совершенно не нравится, — сердито заявляет мальчик.

В стороне, притаившись у высокой консоли с позолоченной вазой, затаилась Ира. Она не осмеливается подойти ближе, но вся ее вытянутая поза, ее жадно-внимательный взгляд, устремленный на деда, кричит о том, как она жаждет его внимания. Жаждет, чтобы он позвал ее, обнял, прижал к себе.

— Вырастешь — будешь нанимать тех нянь, которые тебе будут нравиться, — раздается холодный и даже брезгливый ответ.

Марк Валентинович разворачивается и начинает спускаться по лестнице.

Денис остается стоять посреди коридора, маленький и вдруг бесконечно одинокий. У меня к глазам снова предательски подступают слезы — слезы жалости к этим брошенным в роскоши детям.

— Дедуля! — кричит Маша.

Она вырывает из моей ладони свою вспотевшую ручку и, громко топая своими туфельками, бежит к лестнице. Резко тормозит у верхней ступеньки, едва не слетая вниз, и громко заявляет:

— Дедуля, ты злой, презлой бегемотище! Злющий!

Для убедительности она топает ножкой.

— И мы тебя совсем-совсем не любим!

Это последний, отчаянный крик детской души. Вызов, брошенный в бездну равнодушия.

Но Марк Валентинович совершенно глух к детскому отчаянию.

Из глубины, снизу, долетает его глухой и отстраненный ответ, эхом отражающийся от стен:

— Любите свою няню. Для этого я ее и нанял.

Дениска растерянно оглядывается на меня. Его губы мелко вздрагивают, в глазах вспыхивают слезы обиды.

Но он, маленький солдатик, буквально тут же поджимает губы, раздувает ноздри и сердито, почти по-дедовски, скидывает подбородок.

— Эту няню я любить не буду! — Рявкает он.. — Сам ее люби, дедушка!

Снизу, из тени лестничного пролета, доносится хриплая насмешливая реплика:

— Она не в моем вкусе.

5

— Меня зовут Виктор, я управляющий этого замечательного дома, — говорит он, и его тонкие, холодный пальцы сжимают мою ладонь в коротком, сухом рукопожатии.

Передо мной мужчина лет шестидесяти. Когда он улыбается, на его худом, аристократичном лице четче проступает паутинка морщин.

Особенно в уголках глаз. Но улыбка кажется мне фальшивой, натянутой.