А затем отстраняется и с какой-то взрослой, житейской мудростью смотрит на меня и вдруг улыбается, и от этой улыбки становится и светло, и горько одновременно.

— Но внутри он все равно добрый.

— Ты так думаешь? — тихо спрашиваю я, прижимая ее к себе покрепче.

— Я это знаю.

Боже, какие у нее пронзительно-голубые глаза! И какие они печальные. Не по-детски печальные, растерянные. Они так и кричат об одиночестве, о какой-то пережитой трагедии и бесконечной тоске. Такие глаза я видела только у сирот.

Мою глотку схватывает спазм, а сердце пронзает острая, знакомая игла материнской боли.

— Как тебя зовут? — с трудом выдавливаю я.

— Маша, — отзывается малышка и тут же утыкается лицом в бархатную мордочку зайца, пряча застенчивую улыбку. Она смущается!

Это детское смущение, чистое и настоящее, на секунду стирает на несколько секунд всю печаль с ее личика, и глаза становятся просто детскими, любопытными, заинтересованными. Ей тоже хочется узнать, кто я такая.

А я делаю паузу, глядя в эти синие бездны.

— Похоже, теперь твоя няня, — пытаюсь улыбнуться широко и дружелюбно, но чувствую, что улыбка выходит кривой и напряженной. — И меня зовут Наташа.

— Няня Наташа, — повторяет Маша, будто пробует слова на вкус. Довольно причмокивает и кивает. — Это хорошо. Ты мне нравишься.

Ее глаза загораются детским озорством, и она шепчет, уже заговорщически:

— И дедуле понравилась. Не выгнал.

Я фыркаю, не в силах сдержать улыбку.

— Дедуля у тебя прям какой-то... угрюмый бегемот.

Маша хмурит бровки, обдумывая, а затем заливается звонким веселым смехом, повторяя:

— Бегемот! Дедуля у нас бегемот!

4

— Сюда, — шепчет Маша, и ее пухленький пальчик с ямочкой на костяшке указывает на белую дверь в самом конце мрачного коридора.

Я подхожу, обхватываю прохладную фарфоровую ручку и медленно, стараясь не скрипнуть, открываю дверь.

Дыхание замирает. Я оказываюсь в сказке.

Кремовые обои с едва заметным серебристым узором, высокий потолок с лепниной, от которых комната кажется еще светлее. Легкие, почти невесомые шторы колышутся от сквозняка, пропуская в комнату рассеянный дневной свет.

А в центре — огромная кровать с резными колоннами и белым тюлевым балдахином, ниспадающим мягкими волнами. Кровать похожа на ложе принцессы.

Пахнет тут детством — ванилью, мыльными пузырями и ирисками. На полу, словно разноцветные островки после шторма, разбросаны игрушки: плюшевые мишки, куклы с стеклянными глазами, деревянные кубики.

У стены стоит детская меловая доска, исписанная кривыми домиками и солнышками, розовый фигвам и целый кукольный домик, обставленный крошечной мебелью. В углу притаился уютный уголок для чаепитий с низким столиком и двумя маленькими стульчиками.

— Там Ира спит, — шепотом сообщает Маша и указывает пальчиком на балдахин.

Я делаю несколько бесшумных шагов по мягкому ковру. Маша энергично сползает с моих рук, ее туфельки с красными бантиками мягко шлепают о пол. А потом она, словно юная скалолазка, ловко цепляется за покрывало и забирается на большую кровать, бесшумно прячась под белый полог.

Я заглядываю вслед за ней. Под балдахином, окруженная целой оравой плюшевых зверей — медвежат, зайцев и одного удивленного лосенка, — спит вторая девочка. Лет пяти. И я понимаю, что этот зверинец — дело рук Маши, ее попытка защитить сестру хотя бы во сне.

Маша, раскидывая плюшевых мишек и зайчат нападает на спящую Иру. Она крепко-крепко обнимает ее и громко, с горячим дыханием, шепчет мне прямо в ухо:

— Ира, Ира, Ирочка, проснись! Ируся! Любимая моя Ирочка!

Рассматриваю сестер. Они так похожи и так отличаются. Если у Машеньки волосы почти белые, льняные, с золотым отливом, то у Иры коса густого, пшеничного оттенка.

— Ира, Ира, — продолжает свое наступление Маша.

Ира хмурится во сне, морщит свой аккуратный носик, надувает губки и сквозь сон сердито бурчит:

— Маша, отстань... отстань, кому говорю…

Она пытается спрятаться с головой под одеяло, но Маша — грозная сила. Она сдирает одеяло обратно, рывком переворачивает старшую сестру на спину и верхом садится на нее.

— Ира, Ира, Ира, просыпайся! — она обхватывает лицо сестры своими маленькими ладошками.

— Ну чего тебе? — Ира трет кулачками глаза, зевает и сонно, с недовольной гримасой, смотрит на Машу, которая сейчас сияет от восторга.

— Ира, ты знаешь, кто наш дедуля?

— Дурак? — хрипло и совсем не по-детски цинично спрашивает Ира, снова хмурясь.

— Нет! — Маша звонко смеется, ее голосок звучит как колокольчик. — Наш дедуля — злой бегемот!

И она снова заливается своим заливистым, заразительным смехом.

— А мы с тобой тогда... — Маша сползает с Иры и падает рядом на спину, вскинув ручки вверх, — мы с тобой бегемотики!