От него на всю прихожую тянет тяжелым перегаром, смешанным с запахом пота и дорогого одеколона — дерево и перец.

Виктор откладывает оставшиеся письма и делает движение в сторону Марка, но тот громко и басовито рявкает на него:

— А ну стоять, где стоишь! Я сам… — он делает глубокий, шумный вдох, вновь пошатывается и заканчивает: — Сам дойду. Надоели… Какие все заботливые сволочи вокруг…

Виктор лишь коротко кивает, и его тень бесшумно скользит в сторону гостиной. Он сейчас взял и сбежал.

Марк тем временем подходит к лестнице, опирается о перила, тяжело дышит, глядя на ступени, и глухо ругается себе под нос. Потом он неожиданно икает, усмехается своим мыслям и медленно выдыхает несколько слов:

— Да пошло оно всё к чёрту…

Затем он поднимает взгляд и прищуривается на меня.

23

Я боюсь пьяных мужчин. Потому что я никогда не знаю, чего от них ждать. Они непредсказуемые и агрессивные.

С большой вероятностью, Марк Валентинович как раз из тех мужчин, которые после попойки обращаются в неконтролируемых чудовищ. Я ничего хорошего от него не жду.

— Натали, — хрипит он, и я чувствую в его интонациях клокочущую, густую ярость. — Ты здороваться будешь?

Он медленно, с усилием, поднимается на две ступени и вновь останавливается, не спуская с меня мутного взгляда.

— Где твои приличия, женщина? Я тебя спрашиваю?!

По-хорошему, мне надо потупить глазки, поздороваться, попятиться назад и убежать в свою комнату.

Но я же, правда, очень рисковая баба. Поэтому я с вызовом вскидываю бровь, кутаюсь поглубже в тёплый кардиган и спрашиваю:

— А где ваши приличия, Марк Валентинович? Разве можно в таком состоянии возвращаться домой?

Марк Валентинович от неожиданности останавливается, вновь приваливается к перилам, смотрит на меня исподлобья, возмущённо всхрапывает, пошатывается и хмурится, пытаясь сфокусировать на мне свой злой и мрачный взгляд.

Вероятно, я сейчас у него двоюсь, а то и троюсь в глазах.

— Ты… — он поднимает в мою сторону руку и тычет указательным пальцем. — Ты… — его язык заплетается, — …будешь мне указывать, в каком состоянии возвращаться мне домой? Ты мне кто? А? Жена, что ли?

Глухо порыкивает и опускает руку, вновь выдыхает и продолжает своё тяжёлое восхождение по лестнице. Вот последняя ступенька, и мы оказываемся на одном уровне.

От алкогольных пары при его выдохе у меня слезятся глаза. Налакался “дедуля” знатно.

— Ну-ка, быстро отчиталась мне, — приказывает он, нависая надо мной пьяным, шатающимся медведем, — что там у вас… У детей… у этих маленьких противных чертят с вареньем…

— Не буду я вам сейчас отчитываться, — прямо отвечаю я, сама ловя себя на мысли, что я сейчас явно нарываюсь на конфликт с Марком и на его пьяную агрессию. — Я вам отчитаюсь, когда вы будете трезвым. Только так.

— Ах, так?! — удивленно говорит Марк Валентинович, и его губы растягиваются в кривую, опасную усмешку. — Отказываешься? Ну, тогда… — он делает вдох с громким всхрапыванием. — Тогда, когда я буду трезвый… — он мне грозит пальцем, и его палец дрожит. — Я тебя уволю. Вот. Вышвырну тебя… Ты меня поняла? Тоже мне… Раскомандовалась… Как же вы мне все надоели, командиры…

Он опять выдыхает мне в лицо ядовитые пары перегара, и я задерживаю дыхание.

— Глупая няня…

Его пошатывает, он подаётся немного вперёд в попытке удержать равновесие, и я инстинктивно прижимаю ладонь к его груди, предупреждая его падение на меня. Он замирает. И не падает.

Я чувствую под ладонью напряжённые мышцы его груди, тепло сквозь тонкую ткань рубашки, и, кажется, даже чувствую, как бьётся его сердце — глухо, сильно, беспорядочно.

Мне бы сейчас отдёрнуть руку и отойти в сторону, но я не могу пошевелиться. Не могу убрать ладонь с его груди, потому что это глухое, но сильное сердцебиение завораживает меня.

Я не моргаю, а он вглядывается, угрюмо и пристально, в мои глаза.

Так мы стоим, наверное, около минуты. В тишине коридора слышно только его тяжёлое, спёртое дыхание и бешеный стук моего собственного сердца где-то в висках.

Разрывает наш долгий, зрительный и физический контакт сам Марк Валентинович. Он своей мощной, горячей рукой грубо отодвигает меня в сторону, и я спотыкаюсь о край ковра.

— Мешаешь… Пошла…

Он с тяжёлым вздохом идёт по коридору в сторону детских комнат. Разминает шею, в какой-то момент его вновь тянет в сторону, он чуть не падает. Приваливается к стене, делает передышку, но вновь идёт.

И идёт он сейчас к белой двери, за которой спит Маша.

Я пугаюсь. По-настоящему пугаюсь. Потому что для Марка Валентиновича эти дети — не про любовь.

Это про проблемы.

Про ненависть его родных сыновей.

Про отторжение женой.

Мало ли что может в голове у него щёлкнуть. Пьяный мозг способен на жуткие вещи.