— Но как они живут? — спросила я. — Если отец все проигрывал?

— Так на то и наследство леди Дарьяны! — воскликнула тетушка. — Она, царствие ей небесное, умная была. Знала, что муженек все спустит. Я сама краем уха слышала, как граф с новой женой ругались. Элеонора визжала, что Дарьяна им «свинью подложила». Мол, деньги есть, да взять их не просто. Они живут на проценты, да на то, что с земель капает. Но основной капитал... он вроде как запечатан, — она наклонилась ко мне ближе. — Вам бы в Ратушу сходить, леди Алексия. К архивариусу. Если кто и знает, где деньги и кому они принадлежат, так это законники. Ваша матушка наверняка позаботилась о том, чтобы вы не пошли по миру.

В моей голове словно включился прожектор.

Ратуша. Документы. Наследство.

— Спасибо, тетушка Грета, — я встала, чувствуя, как внутри закипает холодная, деятельная злость. — Вы даже не представляете, как мне помогли.

Мы покинули домик и быстрым шагом направились в сторону города. Марта семенила рядом, испуганно оглядываясь.

— Миледи, а если нас хватятся?

— Скажем, что молитва затянулась, и мы решили купить свечей в городском храме ради спасения заблудших душ моих родственников, — отрезала я. — Марта, мы идем в Ратушу. И если то, что я думаю, правда... то скоро в поместье Вайрон станет жарче, чем в аду.

Ратуша Орента напоминала огромный каменный склеп, где вместо покойников хоронили надежды просителей под толстым слоем пыли и бюрократии. Внутри пахло чернилами, старой бумагой и беспросветной скукой. Я, стараясь выглядеть уверенно, подошла к стойке.

— Леди Вайрон! — раздался удивленный возглас.

Ко мне поспешил сухопарый мужчина лет пятидесяти в очках, которые чудом держались на самом кончике его длинного носа.

— Неужели! Наконец-то! — он засуетился вокруг меня, протирая очки краем сюртука. — Я уж думал, не дождусь! Господин Реджинальд говорил, что вы больны, что не можете встать с постели... Мы отправили вам пять писем! Пять! И ни одного ответа!

— Писем? — переспросила я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Я не получала никаких писем.

Чиновник замер, и его лицо стало серьезным.

— Вот как? Это... весьма прискорбно. Прошу, пройдемте в мой кабинет. Дело не терпит отлагательств. Сроки горят, миледи!

В кабинете, заваленном свитками, мне открылась истина, от которой захотелось не просто убить отца, а провести ему лоботомию без наркоза.

— По завещанию вашей матери, — объяснял чиновник, раскладывая бумаги, — всё её личное состояние, а также земли в Южной провинции, переходят вам. Но тут есть важный нюанс. По закону совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, однако ваша мать поставила условие: вступить в права наследования вы можете только по достижении девятнадцати.

— Мне уже девятнадцать, — заметила я.

— Именно! — он поднял палец вверх. — Но закон ограничивает время принятия дарственной. Вы должны явиться лично и подписать бумаги в течение полугода после наступления девятнадцатилетия. Я смотрю на календарь... — он поправил очки. — У вас осталось всего три недели, миледи. Три недели. Если бы вы не пришли, всё состояние перешло бы под полное и безвозвратное управление вашего опекуна, то есть отца.

— А если бы я вышла замуж? — задала я главный вопрос, уже догадываясь об ответе.

Чиновник покачал головой.

— Это было бы фатально для вашего наследства. Если девушка вступает в брак, не успев оформить дарственную на себя, она теряет право на личное владение. По закону, переходя в род мужа, она становится зависимой, и право распоряжения «спорным» или «неоформленным» имуществом матери автоматически закрепляется за её прежним опекуном как компенсация. Таков закон о сохранении родовых капиталов.

Я закрыла глаза, сжимая подлокотники кресла.

Вот оно… Причина, по которой они так спешили.

Им не просто нужно было выдать меня замуж, чтобы получить выкуп Рафала. Им нужно было выдать меня замуж до того, как я дойду до Ратуши. Как только на моем пальце оказалось бы кольцо, я бы потеряла всё материнское наследство, и оно навсегда осталось бы в карманах папочки и Элеоноры. Они бы получили двойной куш: выкуп от жениха и состояние матери Алексии. А я осталась бы ни с чем, полностью зависимая от мужа.

Идеальный план.

— А если бы меня отправили в монастырь? Или в пансион?

Чиновник нахмурился, смотря на меня в замешательстве.

— Теоретически… — добавила я, улыбаясь.

— В таком случае дева считается «отреченной от мира», и управление активами переходит ближайшему родственнику мужского пола. То есть графу. Но не в вашем случае... — поднял он палец, — ваша мать предусмотрела и это. В завещании есть пункт: если дочь будет удалена из дома против воли, капитал замораживается и передается короне.

Я откинулась на спинку стула и рассмеялась. Горько, зло.

«Браво, матушка! Вы явно поняли, с кем связали жизнь!»

Иллюстрация к главе 19

Алексия и Марта в доме тетушки