— Селеста Стерлинг пишет о монстрах, — говорю я, вытаскивая страницы, чтобы он мог дышать. — Но ты не монстр. У монстров есть цель. Ты просто паразит.

Первый разрез лёгкий, по груди.

Не настолько глубокий, чтобы убить. Просто чтобы он понял, что ждёт дальше.

Рой кричит, и звук разносится по лесу.

Никто не услышит.

Мы в двух милях от ближайшего дома, и ветер уносит звуки прочь от городка.

Я действую аккуратно, так, как приёмный отец учил меня разделывать оленя. Он думал, что прививает мне терпение, уважение к животному. Но представить не мог, что на самом деле учит меня видеть тело как головоломку, которую можно разобрать по кусочкам.

Разница лишь в том, что олени не заслуживают того, что с ними происходит.

А Рой заслужил каждую секунду этого.

— Пожалуйста, — скулит он, когда я делаю паузу, выбирая другой клинок. — Пожалуйста. Я её не трогал. Я просто смотрел.

— Просто смотрел, — я проверяю остроту шкуросъёмного ножа на большом пальце. Идеально. — Ты так же оправдывал себя насчёт той девушки в Колумбусе? Той, чьё удостоверение лежит в твоём рюкзаке? Тоже «просто смотрел» на неё?

Его глаза расширяются.

Он не ожидал, что я так тщательно изучу его вещи.

— Они сами хотели, — пытается он. — Все они…

Нож рассекает кожу и мышцы, словно масло.

Крик Роя переходит в хрип, когда я вскрываю его, старательно избегая крупных артерий.

Ещё не время.

Ему нужно оставаться в сознании.

Нужно понять, что у каждого выбора есть последствия, и решение охотиться на Селесту стало последним выбором, который он сделал.

Я подвешиваю его на дереве, так охотники вешают оленей, используя ту же верёвку, что связывала его раньше. Вниз головой. Кровь приливает к голове, удерживая его в сознании, пока жизнь капля за каплей покидает его, стекая на деревянную платформу.

Замечаю символизм: добыча, подвешенная для разделки, возвращается в природный круговорот.

Но от Роя даже звери не возьмут ни куска.

У падальщиков тоже есть вкусы.

— Знаешь, что она написала в первой книге? — спрашиваю я, не прерывая работы. Рой молчит, шок лишил его голоса, но взгляд не отрывается от меня. — Она писала, что монстры не выбирают свою суть. Они создаются: травмами, болью, провалами системы, призванной защищать невинных.

Я достаю её книгу, экземпляр из тюремной библиотеки, испещрённый его пометками.

— Но ты сам выбрал этот путь, Рой. Каждое насилие — твой выбор. Каждый снимок, каждая слежка, каждая грязная фантазия на бумаге — всё это твои решения.

Череп оленя идеально вписывается в его грудную клетку, после того, как я подготавливаю место. Это самец, которого я добыл три дня назад, кости очищены, выбелены, рога раскинулись, как корона, над кровавой пустотой.

Я располагаю его так, чтобы пустые глазницы смотрели вперед.

Любой, кто увидит это, поймёт послание: охотник стал добычей.

Но я ещё не закончил.

Кровью Роя я вывожу на платформе слова, цитату из второй книги Селесты:

«Разница между правосудием и местью — в том, кто рассказывает историю».

Пусть Стерлинг ломает голову над этим.

Пусть гадает, откуда убийца знает творчество его дочери настолько хорошо, что цитирует наизусть.

Кишечник Роя вытягивается, как верёвка. Я оплетаю им ветви, создавая замысловатые узоры.

К рассвету жуткая инсталляция застынет, ее не найдут ещё неделями. Начинающийся снегопад скроет любые следы моего присутствия. Рой станет очередной страшной сказкой, поводом крепче запирать двери по ночам.

Когда я заканчиваю, он ещё немного дышит.

Его взгляд в последний раз встречается с моим, и в глазах мелькает что-то похожее на понимание.

А может, это просто угасающие импульсы умирающего мозга.

Так или иначе, его история окончена.

Я забираю то, что мне нужно: единственную фотографию Селесты у окна. На ней она такая, какая есть — погружённая в мысли, в окружении вещей из детства, но словно выше всего этого.

Остальную коллекцию складываю у подножия дерева. Обливаю её горючим из его же походного набора и поджигаю его же спичками.

Фотографии скручивает и чернит пламя; образ Селесты исчезает в огне снова и снова, пока не остаётся лишь пепел. Дым рассеется прежде, чем кто-то, что-то заметит.

Самого Роя найдут, возможно, только весной, когда сойдёт снег. Звери будут избегать этого места, они всегда чуют неестественную смерть, метку непонятного хищника.

Я осторожно спускаюсь, проверяя каждую ветку, хотя знаю, что они выдержат.

Небрежность превращает хищников в добычу, а у меня ещё много дел.

У подножия дерева я в последний раз смотрю наверх. Рой больше не двигается; его тело слегка покачивается на ветру, словно странный плод. Череп оленя сияет белизной в лунном свете — знак возмездия во тьме.

Дорога к моей хижине занимает час, через лесные тропы, известные лишь мне.