Вышка заброшена уже как минимум пять лет, я помню, как Митчелл построил её, прежде чем жена заставила его отказаться от охоты. Теперь она стала гнездом для существа куда более опасного, чем любой охотник.

В бинокль я вижу его профиль.

Обветренное лицо, тюремная бледность всё ещё не сошла, несмотря на шесть недель свободы, зубы пожелтели от казённого кофе и самокруток.

Ему сорок три, я выяснил это, проведя расследование после того, как впервые заметил его четыре дня назад. Отсидел восемь лет в Фишкиле за насильственные действия сексуального характера.

Девушке было семнадцать, но выглядела она моложе.

Рой предпочитает юных, уязвимых, одиноких.

Вроде дочери шерифа, которая вернулась домой, чтобы писать книгу.

Он нашёл её книги в тюремной библиотеке, я узнал это вчера, проследив за ним до городской библиотеки и изучив историю поиска на компьютере, которую он забыл очистить.

Поиски «адрес Селесты Стерлинг», «фотографии Селесты Стерлинг», «парень Селесты Стерлинг».

От последнего запроса я так сжал нож, что побелели костяшки пальцев. Этот кусок мусора не достоин дышать с ней одним воздухом, не говоря уж о большем.

Рой снова поднимает камеру.

Затвор щёлкает в быстром ритме, и звук разносится в горной тишине.

Теперь, когда опустилась тьма, он фотографирует её тень, движущуюся за занавесками.

Позже, в той норе, куда он заберётся, он проявит снимки.

Добавит их в свою коллекцию.

Будет ласкать себя, глядя на её силуэт и представляя, что сделает, если сумеет обойти защиту её отца.

У него никогда не будет такого шанса.

Я скольжу по лесу, словно вода, избегая участков снега, который захрустит под моими ботинками, ступая лишь на заледенелые участки и опавшие сосновые иглы.

Подход к дереву — самый опасный участок: пятнадцать футов открытого пространства, где он может заметить меня, если посмотрит вниз.

Но Рой никогда прежде не был добычей. Он не знает, что нужно проверять тыл. Не знает, что верховный хищник в этих лесах — не чёрные медведи и не койоты.

Это я.

Дерево легко дает мне подняться. Ветви белой сосны растут словно перекладины лестницы, а я лазил по таким с тех пор, как Локвуды привезли меня сюда в пятнадцать лет, пытаясь «реабилитировать» своего сломленного приёмного сына с помощью природы и классической музыки.

Они и понятия не имели, что учат убийцу перемещаться по охотничьим угодьям.

Локвуды.

Даже мысль об их фамилии оставляет во рту привкус меди.

Ричард и Патриция Локвуд — опора и гордость всего общества, щедрые приёмные родители, взявшие к себе двух сломленных детей.

Все считали их святыми.

Никто не знал, что творилось в том доме, когда закрывались двери и задёргивались шторы.

Джульетте было одиннадцать, когда они нас усыновили.

Мне — тринадцать.

Достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, но слишком юный, чтобы противостоять этому.

Ричард любил говорить, что «подготавливает нас к суровым реалиям мира». Патриция любила наблюдать. Иногда она играла на пианино, пока это происходило: ноктюрны Шопена разливались по дому, пока Ричард учил нас познавать боль.

Теперь они оба мертвы.

Утечка газа, заявили следователи.

Трагический случай.

Джульетта к тому моменту уже училась в Колумбийском университете, а у меня было алиби — поход со свидетелями. Никто и не заподозрил, что за полгода до этого я оборудовал их дом, выжидая идеальной холодной ночи, когда они закроют все окна и уснут, веря, что находятся в безопасности.

Они стали моими первыми жертвами, хотя я не прикасался к ним.

Мне это было не нужно.

Смерть не всегда требует непосредственного насилия. Иногда достаточно лишь терпения и планирования.

Мои руки находят опору на шершавой коре, и я бесшумно поднимаюсь вверх.

Внизу дом Стерлингов светится теплом на фоне снега — огни в каждом окне, словно они пытаются оттеснить тьму.

Бесполезная попытка.

Тьма уже внутри: она сидит за ноутбуком, сочиняя истории о людях вроде меня, пока настоящий монстр подкрадывается к другому чудовищу, которое считает себя охотником.

На высоте пятнадцати футов Рой снова шевелится, бормочет что-то о разряжающейся батарее камеры. Запасная лежит в его сумке, я слышу, как шуршит пластик, пока он её ищет. Этот звук заглушает моё финальное приближение.

Шесть метров.

В нос бьёт его запах — смрад застоявшегося табачного дыма, дешёвого виски и немытого тела.

Есть в нём и что-то ещё, что-то химическое, чужеродное.

Метамфетамин, возможно. От тюремных привычек отвыкнуть сложно.

Я проскальзываю позади него, словно дым.

Рой смотрит в видоискатель, не отрываясь; он видит, как Селеста встаёт и потягивается у своего стола.

Его дыхание учащается, палец замер на кнопке затвора.

Именно в этот миг я наношу удар.

Ребро моей ладони обрушивается точно в основание его черепа.