— Мальчик Локвуд был неспокойным. Ввязывался в драки в школе, хотя всегда заступался за кого-то. Вспыхивал, когда дело касалось задир. Однажды Бобби Пайк приставал к первокурснику, и Каин чуть не отправил его в больницу. Три учителя оттаскивали. После этого Ричард отправил его в какую-то военную школу на последний год обучения.

— Но он вернулся.

— После смерти родителей — да. Всё унаследовал: дом, деньги, землю. Мог уехать куда угодно, заняться чем угодно. А вместо этого живёт там, словно персонаж готического романа, играет на скрипке по ночам, собирает жуткие черепа.

Я покупаю эту книгу и ещё несколько других. Голова кружится от новой информации. Каин и Джульетта — приёмные брат и сестра. Погибшие родители. Дом, оставленный ветшать, пока сам Каин живёт в добровольном изгнании на той же земле.

Речь не о беспричинной жестокости, а о насилии с чёткой целью — защитить.

Дорога домой кажется короче, мысли заняты головоломками.

У нашего дома снова стоит седан, двигатель работает. Я машу офицеру внутри, он вздрагивает и машет в ответ.

Ну хоть теперь они не пытаются делать вид, что это не охрана.

В доме по-прежнему пусто, но видны следы того, что отец заходил на обед, посуда в раковине, свежая порция кофе в кофеварке. Я иду в свою комнату, горя желанием записать мысли, пока вдохновение не угасло. Вытаскиваю из кармана воронье перо и кладу на стол и замечаю, что там лежит то, чего раньше не было.

Книга.

Первое издание «Ребекки» Дафны дю Морье, моего любимого романа, на основе которого я писала диплом в колледже. О нем я упоминала ровно в двух интервью, в малоизвестных литературных журналах, которые читали, может, сотня человек.

Руки дрожат, когда я открываю её.

На титульном листе элегантным почерком выведено:

«Прошлой ночью видела сон, что я вернулась в Мэндерли».

Возможно, тебе приснятся места потемнее.

— Поклонник необходимых монстров

Ни подписи. Ни объяснений.

Вот только это невозможно. Книги не должно здесь быть, если только кто-то не заходил в мою комнату, пока меня не было.

Проверяю окно, оно заперто изнутри, как я и оставила. На двери спальни нет следов взлома. Ничего больше не тронуто. Даже ноутбук лежит точно так, как я его оставила, всё ещё открыт на последней написанной странице.

Кто-то был в моей комнате.

Тот, кто знает мою любимую книгу, кто называет себя поклонником «необходимых монстров». Тот, кто умеет входить в запертые комнаты, не оставляя следов.

Рациональная часть моего сознания понимает: я должна быть в ужасе.

Должна позвонить отцу, сообщить об этом, собрать вещи и бежать обратно в город, где преследователи хотя бы оставляют цифровые следы.

Но вместо этого я открываю ноутбук, и пальцы сами стучат по клавишам.

«Он просачивался в её пространство, как дым, оставляя подарки в невозможных местах — каждый из них был обещанием, что ни одно убежище не укроется от его внимания. Что ни одно место и не должно быть убежищем. Безопасность — враг ощущения, а он хотел заставить её прочувствовать всё до конца».

За окном снова начинает падать снег, и где-то вдали — я готова поклясться — доносятся приглушённые звуки скрипки.

ГЛАВА 5

Каин

Она держит книгу, словно библию, ее пальцы дрожат, касаясь потёртого переплёта. И я понимаю, что выбрал верно.

Из своего укрытия в лесу мне отлично видно её комнату через окно. Она так и не догадалась задёрнуть шторы. Первое издание «Ребекки» отливает янтарём в свете лампы, когда она вновь открывает книгу, и наверное, уже в пятый раз читает мою надпись.

Её губы чуть шевелятся, выговаривая слова: «необходимые монстры».

Она понимает, или начинает понимать.

Я наблюдаю, как она бережно кладёт книгу на тумбочку, а затем возвращается к ноутбуку. Пальцы порхают по клавишам с пылом настоящего вдохновения, того самого, что рождается, когда прикасаешься к чему-то опасному и решаешь не отпускать. Каждые несколько минут она бросает взгляд на книгу, потом на воронье перо, которое переложила поближе.

Создаёт алтарь своему тайному поклоннику, даже не осознавая этого.

Снег, спустившийся час назад, служит идеальным прикрытием, заглушая любой звук, который я мог бы издать. Впрочем, я уже давно не издаю звуков. Двадцать лет практики научили меня двигаться, как сам лес — быть рядом, но оставаться незамеченным… пока не станет слишком поздно.

Через окно я вижу, как она прерывает писательство и поднимает руки над головой, разминая плечи. От этого жеста свитер слегка приподнимается, открывая узкую полоску светлой кожи. Она и не подозревает, насколько беззащитна в этот миг, не догадывается, что чьи-то глаза ловят и хранят каждое её движение — именно тогда, когда она уверена, что никого рядом нет.

В одиночестве есть честность, которая исчезает в тот миг, когда люди понимают, что за ними наблюдают.

Но Селеста… Селеста, возможно, исключение.