— Итак, — говорю я, устраиваясь на своем стуле, — не хочешь рассказать, что на самом деле происходит?

Он замирает, не сделав глоток.

— О чем ты?

— Охранная система. Новые замки. То, что ты проверил телефон уже шесть раз с тех пор, как я вошла. И... — я бросаю взгляд в окно, — ...тот, кто сидит в той машине внизу по дороге и наблюдает за домом с моего приезда.

Его скулы напрягаются.

— Ты всегда была слишком наблюдательной для собственного же блага.

— Профессиональная деформация. Я пишу триллеры, помнишь?

— Я думал, ты пишешь про любовь.

— Тёмную любовь. Это не одно и то же, — делаю глоток кофе и жду.

В конце концов, я училась искусству допроса у него самого. Молчание действует куда эффективнее, чем расспросы.

Он не выдерживает и тридцати секунд.

— У нас тут происшествия были.

— Что за происшествия?

— Из разряда плохих.

— Пап.

Он с такой силой ставит кружку, что кофе проливается на стол.

— Четыре женщины мертвы за последние полгода. Молодые. А теперь и мужчины. Это всё, что тебе нужно знать.

Моё писательское сознание вспыхивает, как ёлка в рождественское утро.

— Серийный убийца?

— Господи, Селеста, — он проводит рукой по волосам. — Это настоящие люди. Были настоящими людьми. У Эми двое детей. Моника Ривз... — он обрывает себя, скулы его напряжены.

— Прости. Ты прав. Просто я...

— Для тебя это просто материал, — с горечью произносит он. — Для тебя всё — материал.

Мы сидим в тишине, а у меня в животе всё сжимается. Я только что перешла черту, и я это знаю.

За окном снова начинает идти снег, крупные, ленивые хлопья, которые к утру погребут всё под собой.

Я замечаю на снегу у кромки леса следы — большие, от ботинок, настолько свежие, что края ещё не запорошило. Они ведут из леса почти к самой задней двери, а потом резко поворачивают прочь.

— Поэтому у нас возле дома дежурная машина? Из-за этих следов?

Голова отца резко поднимается.

— Каких следов? Где?

Я показываю в сторону деревьев.

Он мгновенно вскакивает и подбегает к окну, рука автоматически ложится на рукоять табельного оружия.

Это движение настолько отточенное, настолько привычное, что у меня сжимается в груди.

Как долго он уже живёт в таком страхе?

— Наверное, просто турист, — бормочет он, но уже достает телефон. — Джонсон? Да, проверь лесополосу за моим домом. Свежие следы... Нет, она только что их заметила... Хорошо.

Машина внизу дороги заводится, и я мельком вижу молодого офицера, которого не узнаю, направляющегося к нашему заднему двору.

— Группа прикрытия? — предполагаю я.

— Просто мера предосторожности.

— Из-за убийств?

Он отворачивается от окна, и впервые я вижу в его глазах настоящий страх.

— Потому что у последней жертвы была страница из твоей книги.

Кофейная кружка выскальзывает у меня из рук и разбивается о потрёпанный линолеум.

Горячий кофе растекается по полу, словно кровь.

— Что?

— Первая страница твоего дебютного романа. Заламинированная, лежала у неё в руках, будто... будто какое-то подношение, — он хватает бумажные полотенца и начинает убирать за мной с ловкостью человека, привыкшего иметь дело с хаосом. — Поэтому я не хотел, чтобы ты приезжала.

Мозг лихорадочно работает. Кто-то читает мои книги. Тот, кто убивает.

— Какая именно страница?

— Селеста...

— Какая именно страница?

Он вздыхает.

— Та, где твоя героиня встречает злодея. Та часть, где он смотрит на неё так, будто вселенная уже решила, что они должны быть вместе.

Я помню, как писала ту строчку.

Это было глубокой ночью, на полпути к дну винной бутылки, я пыталась поймать то чувство неминуемой гибели, притворяющейся судьбой.

И теперь кто-то превратил эти слова в вещественную улику.

— Мне нужно посмотреть дело.

— Ни за что.

— Пап…

— Ты приехала сюда писать, а не в детективы играть, — он швыряет пропитанные кофе полотенца в мусорное ведро. — Пообещай, что не полезешь в это дело.

Я крещу пальцы за спиной, этот детский жест когда-то он сам приказал мне никогда не использовать.

— Обещаю.

Он не верит мне, но прежде, чем успевает настоять, у задней двери появляется офицер Джонсон.

— Следы уходят в лес, шериф. Теряются метров через тридцать. Размер ноги, похоже, сорок четыре, может, сорок пять. Судя по ширине шага — мужчина.

— Свежие?

— Не больше часа назад.

Они обмениваются взглядом, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Кто-то был здесь, наблюдал за домом меньше часа назад. Возможно, видел, как я приехала.

— Удвой патрулирование, — тихо говорит отец. — И чтобы кто-то обходил периметр каждый час.

Джонсон кивает и уходит.

Отец поворачивается ко мне со своим выражением типичного шерифа.

— Ты никуда не пойдешь одна. Ни в город, не...