Устраняю угрозы, пока она даже не знает о их существовании. Мужчин, что причинили бы ей боль, использовали бы ее, погасили бы ее свет. Они исчезают в этих горах, снег поглощает их крики, земля принимает их кости, и единственный след, что они оставляют, — еще один череп в моей коллекции.

Рация снова трещит.

Голос шерифа Стерлинга, сдавленный, немного испуганный: «Организуйте наружное наблюдение у моего дома с сегодняшнего вечера. Работать незаметно. И узнайте, прибыла ли Селеста. Без лишних объяснений — просто убедитесь, что она в безопасности».

Ах, шериф.

Ваша дочь в безопасности.

В большей безопасности, чем когда-либо.

Потому что я два года устранял угрозы, расчищал путь, готовя всё к её возвращению, чтобы ничто не причинило ей вред.

Кроме меня.

Но я не причиню ей боли.

Я вычищу её изнутри и наполню чем-то лучшим.

Чем-то более тёмным. Настоящим.

Я ставлю череп на крыльцо, повернув к дороге.

Не для неё, сегодня она его не увидит, а для него. Для Стерлинга.

Когда он позже проедет мимо, проверяя владения отшельника, как всегда делает, когда напуган, он его заметит.

Он поймёт — что-то изменилось.

Почувствует перемену в воздухе, новый этап охоты.

Его дочь дома.

И то, за чем он так долго охотился, — тоже.

 

ГЛАВА 2

Селеста

Шум гравия под колёсами возвращает меня в семнадцать лет, когда я пробиралась домой позже комендантского часа.

Тот же звук, тот же дом, те же деревья, что теснятся со всех сторон, словно пытаясь отвоевать эту землю назад.

Только сейчас мне тридцать один, я — успешный автор, и всё же, едва замечаю в дверном проёме силуэт отца, я снова чувствую себя той самой девочкой.

Семейное поместье Стерлингов выглядит точно так же, как когда я его покидала: кедровый сайдинг, выцветший до того особенного серо-коричневого оттенка, что кричит о практичности Адирондака, зеленая металлическая крыша, на которой уже лежит свежий слой снега. Вырезанная деревянная табличка, которую папа сделал, когда мне было десять, всё ещё висит у двери:

«Дом Стерлингов — с 1993».

В тот год, когда ушла мама, он сделал эту табличку и вёл себя так, словно наша семья только начинается, а не разваливается на части.

Я достаю сумки из багажника, замечая незнакомую машину, припаркованную внизу по дороге.

Может, миссис Харц наконец-то поменяла свой древний «Субару».

Но что-то меня настораживает, машина слишком чистая, припаркована слишком уж аккуратно. Словно человек старается, чтобы его не заметили.

— Ты там стоять собралась до вечера или зайдешь?

Голос отца доносится через двор, отрывистый — то ли от сдержанных чувств, то ли от холода.

На нём униформа; вероятно, он приехал прямиком с того самого места происшествия, из-за которого не брал трубку последний час.

Шериф Стерлинг не берёт отгулов. Даже ради возвращения своей единственной дочери.

— Просто наслаждаюсь полным отсутствием перемен, — отзываюсь я, перекидывая через плечо сумку с ноутбуком. — Это на тебя очень похоже.

Он не улыбается, но его взгляд смягчается, когда я поднимаюсь на крыльцо.

Вблизи он выглядит измождённым. Новые морщины у глаз, седина в щетине, которой не было ещё прошлым Рождеством. Он обнимает меня, его одежда пахнет кофе и кожей служебной кобуры — и на мгновение кажется, что мне снова восемь лет, и я верю, что мой папа может всё на свете.

— Ты уставшая, дитя, — говорит он, его голос приглушён моими волосами.

— А ты выглядишь ещё хуже.

Это вызывает у него короткий, хриплый смех.

— Заходи. Кофе свежий.

Внутри дом обволакивает меня, словно капсула времени.

Стены из сосны, окрашивающие всё в янтарные тона в послеобеденном свете. Огромный каменный камин, над которым по-прежнему висит олень, подстреленный папой в год моего рождения. Потрескивает остывающая чугунная печь в углу. Клетчатый диван, на котором я писала свои первые ужасные стихи, будучи уверенной, что стану новой Сильвией Плат.

Но есть и кое-что новое.

Панель охранной системы у двери с мигающим зелёным светодиодом. Новые замки, которых раньше не было, и которые стоят втрое дороже того, на что папа обычно тратится. Прожекторы с датчиком движения, видные через кухонное окно.

— Переоборудовал? — спрашиваю я, кивая в сторону охранной панели.

— Просто кое-что обновил, — он наливает кофе в ту же потертую кружку, из которой я пила в старших классах. — Времена меняются. Лучше перестраховаться.

Первая ложь. Времена не менялись с тех пор, как в 2008 году закрылась бумажная фабрика.

Я следую за ним на кухню, замечая, как он постоянно оказывается между мной и окнами.

Кухня не изменилась — желтые стены, которые мама когда-то покрасила, пытаясь «сделать это место светлее», древняя кофеварка, работающая круглосуточно, тот же потертый деревянный стол, за которым мы съели тысячи молчаливых обедов.