Убийца, которого ему нужно поймать до того, как его дочь вернется домой.

Опоздал, шериф.

Я знаю о шерифе Стерлинге такое, что заставило бы весь округ усомниться во всём.

Например, то, что он пьет больше с момента появления третьего тела.

Что у него был роман с женой мэра десять лет назад, до того, как она погибла в той «случайной» автокатастрофе.

Что он иногда ночами сидит у пустого дома, где выросла его дочь, и смотрит на темное окно, словно силой воли может вернуть ее обратно.

Мы с шерифом не так уж отличаемся.

Мы оба хотим защитить Селесту.

Разница в том, что он хочет защитить ее от всего мира.

А я хочу защитить ее ото всех, кроме себя.

Полицейская рация на столе оживает: «Третий — базе. У нас еще один 10-54 на трассе 73».

Мертвое тело.

Уголки моих губ поднимаются.

Нашли Монику Ривз быстрее, чем я ожидал.

Видимо, холод сохранил ее лучше, чем остальных.

Обычно туристам требуется не меньше недели, чтобы наткнуться на мои подарки.

Хотя Моника была особенной — она продавала свою двенадцатилетнюю дочь мужчинам из Олбани.

Теперь девочка в безопасности, в приемной семье на юге штата.

Она никогда не узнает, что монстр, убивший ее мать, на самом деле спас ее.

Голос шерифа Стерлинга пробивается сквозь помехи: «Обезопасьте место. Ничего не трогать, пока я не приеду. И, ради всего святого, без эфира! Нам не нужно, чтобы пресса пронюхала, прежде чем...» Он обрывает себя. «Просто оцепите место. Я через десять минут буду».

Он звучит уставшим.

Почти что сломленным.

Отлично.

Сломленные люди ошибаются, а мне нужно, чтобы он отвлекся перед тем, что грядет.

Я открываю на ноутбуке рукопись Селесты — не опубликованную версию, а ту, где все ее пометки, удаленные сцены, недоработанные мысли.

Джульетта дала мне доступ к её облачному хранилищу два года назад, чтобы я мог «помочь с техническими деталями» для сцены охоты.

Она забыла закрыть доступ.

Или, может, не забыла.

Интересно, что она на самом деле знает, а на что просто закрывает глаза.

Во второй книге была сцена, которую она вырезала.

За героиней кто-то наблюдает, но она ещё не догадывается об этом.

Она написала: «Ощущение чужого взгляда на себе было похоже на то, как будто стоишь в солнечном свете, пробивающемся сквозь стекло, — одновременно тепло и холодно, уютно и опасно; кожа покрывалась мурашками от осознания того, чему она не могла подобрать названия».

Она чувствовала меня, даже тогда.

До того, как узнала о моём существовании. Какая-то ее часть уже признала то, что должно случиться.

Так же, как олени порой замирают перед выстрелом — не от страха, а от смирения.

Они замирают, признавая существование силы, превосходящей их.

Я прохожу в заднюю комнату, ту, что всегда заперта, когда у меня кто-то бывает.

Не то чтобы гости у меня часто, одна Джульетта приходит, да и то редко.

Стены здесь увешаны фотографиями, не Селесты, хотя они у меня тоже есть, но спрятаны.

Здесь другие.

Те, кого я убрал из этого мира. Фотографии «до» и «после», можно сказать.

Моника Ривз в продуктовом магазине, смеется с кассиршей, словно не продает невинность собственной дочери.

Дэви Филлипс у ворот начальной школы, смотрящий на детскую площадку с неподобающим интересом.

Куинн Мерфи, выходящий из бара и не ведающий, что этот стакан был последним, прежде чем я показал ему, что бывает с мужьями, которые ломают ребра своим женам.

Патриция Морс в своем кабинете в службе опеки, берущая взятки за то, что якобы ничего не видит и не слышит.

Оленьи черепа отмечают их могилы, хотя полиция еще не уловила эту связь.

Они думают, что черепа — это что-то случайное, почерк сумасшедшего.

Не понимают символизма. Олени животные-жертвы, но они же и выживают.

Они приспосабливаются. Наблюдают. Они знают, когда на них охотятся, и иногда сами выбирают момент для ответного удара.

Так же, как предстоит выбрать и Селесте.

За фотографиями мертвых есть еще одна дверь.

Эта дверь открывается ключом, что всегда при мне, я ношу его на груди, словно талисман.

Внутри — мое истинное убежище.

Моя святыня, как назвала бы его Джульетта, знай о нем.

Хотя «святыня» подразумевает поклонение, а то, что я чувствую к Селесте Стерлинг, куда сложнее простого обожания.

Здесь хранятся ее книги, и не только опубликованные.

Здесь есть пробные экземпляры с ее рукописными пометками на полях.

Рукопись, которую она отправила в двадцать три года и которую отвергли как «слишком мрачную для массового рынка». Рассказы, опубликованные под псевдонимом в колледже, когда она думала, что никто не свяжет их с ней.

Записи, что она выкладывала в заброшенном блоге в 2015-м, до славы, когда была еще достаточно искренна, чтобы говорить о тьме, живущей внутри.