Грубее. Жёстче. Чтобы дошло до самой глубины. Хотя до неё и тогда не сразу доходит. Аля кусает нижнюю губу — нервно, судорожно. Смотрит на меня украдкой, как на хищника, который может сорваться. И правильно смотрит. Я действительно могу. Я ведь на грани ещё с того момента, как впервые увидел её и вдохнул сводящий с ума запах.

— Тогда… что вы хотите?

Она не понимает. Она не может понять. Она и не должна понимать. По крайней мере, пока я сам не скажу.

Ответ прост. Единственный.

— Хочу, чтобы ты родила своего сына.

Аля медленно моргает, словно слова проходят через густую, вязкую тишину.

— Р-родила? С-сына?.. — округляет глаза, смотрит на меня, как на Второе пришествие. — Почему сына? Может… это девочка?

— Нет. Мальчик. Я чую.

Она нервно фыркает, пытаясь спрятаться за этим звуком. Но не спорит. Не понимает, что этим фырканьем только сильнее будит зверя во мне. Того самого, который уже считает её своей.

Наш род. Наша кровь. Наша, сука, судьба.

Зверь внутри довольно щурится, как на добычу, которую уже можно забирать.

Но ей я этого не говорю.

Пока.

— Допустим, — медленно, тщательно подбирая каждое слово, произносит она. — Вы хотите, чтобы ребёнок родился. Но зачем… — голос становится чуть громче, но в нём всё равно отчётливо слышна уязвимость. — Зачем вы меня похитили? Вы хоть понимаете, как это выглядит? Я беременная! Мне нельзя волноваться!

Она злится.

Дрожит.

Но злится.

И от этого только красивее.

Сильнее.

Ярче.

Она — беременная, испуганная, мокрая, в каплях дождя, но орёт на меня. На альфу. В закрытой машине.

Она.

На меня.

Орёт.

Вся моя стая уже стояла бы на коленях, не выдерживая давления и тяжести силы ауры зверя. А она смотрит так, будто сейчас запустит мне в лицо очередной дверью.

— Так было быстрее, — отвечаю спокойно, почти лениво.

Хотя внутри — сплошь буря, сталь, беснующийся зверь.

— Быстрее?!

— Ты бы убежала. Опять.

Она открывает рот — спорить, но ни звука так и не произносит. Вероятнее всего, потому что знает: реально убежала бы. И далеко. А я бы носился по всему городу, ловя её след, выслеживая каждую тень.

— И что дальше?

— Будешь жить со мной.

— Вы хотите, чтобы я теперь… жила у вас?! Из-за ребёнка?!

— Да. Именно так, — вру без малейшего зазрения совести.

— Я НЕ СОГЛАШАЮСЬ!

— Твоё согласие не требуется.

Она бледнеет. Взгляд мечется. В пол. В окно. В никуда. Её дыхание сбивается в маленькие болезненные вздохи.

— Я хочу домой… Мне надо домой… Меня будут искать, между прочим!

В голосе — просьба. Мольба. Надломленный страх.

А у меня всё внутри рвётся пополам.

— Нет, — собственный голос становится низким, хриплым, плотным. Там уже зверь говорит вместе со мной. — Я же сказал, теперь ты живёшь со мной.

— Почему?! — смотрит на меня округлившимися глазами.

Я тоже смотрю. На неё. На дрожащие пальцы, на тонкую шею, на пульс, что до сих пор скачет под кожей, как пойманная птица. На запах сладкого и горячего страха. На жизнь внутри неё — мощную, враждебную её телу, слишком сильную для обычного человека. На то, что уже сейчас жрёт её изнутри, не давая ей ни единого шанса выжить без меня.

И знаю правду.

Знает её и Тамир.

Наш разговор об этом с братцем до сих пор стоит у меня в голове, как застрявшая ржавая железяка, от которой начинается заражение крови.

После первой встречи с Алей я нашёл его за барной стойкой. Он сидел там, развалившись, как вечный пофигист, которому жизнь должна по умолчанию. Лайки в телефоне ему были важнее любой реальности. Он даже не поднял головы, когда я подошёл — только фыркнул:

— Чё, братан, такой злой? От тебя за версту несёт смертью.

Ему даже в голову не пришло, что он стал причиной того, что зверь внутри меня был готов вот-вот сорваться.

— Ты, — я поставил ладонь на стойку так, что стаканы аж подпрыгнули. — Ты нахуя это сделал?

Он оторвал взгляд от телефона, приподнял бровь.

И всё.

— Девчонка в красной парке. Миниатюрная. Ладная. С зелёными глазами, — выплюнул последнее слово так, будто оно горело. — Она беременна, долбоёб.

Он моргнул один раз.

И… пожал плечами.

— И? Я ей сказал уже, чтоб аборт сделала. Где проблема-то?

У меня в висках стукнуло так, что я подумал — сейчас кровь пойдёт.

— Проблема, — процедил я, — в том, что это запрещено Советом. Ты, блядь, слышал когда-нибудь слово “запрещено”? Или твой мозг уехал в отпуск без тебя?

Он фыркнул.

ФЫРКНУЛ.

— Да кому какое дело? Она человек. Скажу, что сам не знал. Всё, спишут.

Вот тогда я его схватил за шкурку.

Так, что чуть кости не хрустнули.

— Если она умрёт, — сказал тихо, медленно, выплёвывая каждое слово, как укус, — тебя казнят. Не оштрафуют. Не отчитают. Казнят, Тамир. Публично. Жёстко. Так, что я твои кости потом по всему двору собирать буду.