Одна моя рука на ее бедре, другая скользит под платье спереди, сжимая ее обнаженную грудь в такт моим толчкам. Первый этаж оглашается моими стонами — полными наслаждения от пытки, которой я себя подвергаю, — всепоглощающей боли от попытки запечатлеть в памяти каждую ее частичку. Стоны Але и сбивчивые слова любви сливаются с моими рыками, когда глубокие, жесткие толчки накрывают меня с головой.
Мучительная боль от осознания того, что я оставляю ее, заполняет грудь, и я борюсь с желанием выпустить всё это наружу.
Ты не можешь, блядь, сломаться прямо сейчас, Гейдж. Твоей жене нужно, чтобы ты был сильным.
А что, если я не выживу и больше никогда не увижу ее и Зои? А что, если я никогда не увижу, как родится наш ребенок? Что, если... что, если?
Возьми себя в руки.
Соберись, морпех.
Ничего не работает.
Из горла вырывается сдавленный всхлип, и мое сбивчивое дыхание привлекает ее внимание. Але отрывает лицо от стола, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.
— Гейдж? Что...
— К-красный. — Слово, которое должно было остановить всё для нее, останавливает всё для меня.
Я выхожу из нее, спиной впечатываюсь в стену позади себя и тупо смотрю на нее. Она отталкивается от стола и обвивает меня руками быстрее, чем я успеваю моргнуть.
— Дыши, Гейдж. — Ее мягкие ладони гладят мое лицо, возвращая меня от мыслей о том, что я могу там умереть и больше никогда их не увидеть. — Я здесь, Cariño.
Я слышу в голове голос моего отца, называющий меня слабаком. Говорящий, что настоящие мужчины не плачут. Что морпехи никогда не боятся.
— Ты такой сильный, amor. Ты жертвуешь своей жизнью и временем с семьей, чтобы служить этой стране. Это нормально — испытывать эмоции. Нормально — грустить. — Она шепчет слова утешения мне на ухо. Слова, которые мне так нужно услышать.
Она пытается стереть целую жизнь воспитания, где меня учили скрывать эмоции, быть мужчиной и держать всё в себе.
— Сейчас есть только ты и я, Гейдж. — Але берет меня за руку и оттягивает от стены. — Пойдем наверх.
Я ничего не говорю, но позволяю ей увести меня вверх по лестнице в нашу спальню. Мы ложимся, она набрасывает на нас одеяло и придвигается ко мне так близко, как только может. Чувство паники в груди притупляется, когда ее ногти скользят по моей коже на голове.
— Иди сюда. — Она притягивает мою голову к своей груди, пока единственным звуком не становится ее сердцебиение. — Закрой глаза и просто дыши.
— Я-я просто не хочу всё это пропустить. — Слезы падают ей на грудь, я шмыгаю носом, пряча лицо в ее коже. — Наша жизнь только начинается.
— Ты уже проходил через это раньше, Cariño. Сможешь и сейчас. — Она целует меня в макушку, ее руки крепко прижимают меня к себе. Не отпуская.
Раньше у меня не было ее.
Раньше мне было совершенно всё равно на то, чтобы быть отцом.
А теперь у меня есть всё, чего, как оказалось, я так хотел, и меня заставляют их оставить.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
АЛЕХАНДРА
День отъезда:
Я просыпаюсь, тянусь к Гейджу и обнаруживаю, что его половина кровати холодная и пустая. Со стоном я переворачиваюсь, смотрю на электронные часы на прикроватной тумбочке — два тридцать ночи. Я откидываю одеяло, вылезаю из постели и направляюсь прямо вниз, думая, что, возможно, он решил перекусить перед тем, как нам придется выехать, чтобы быть на месте к четырем. Я слышу его голос, как только ступаю на последнюю ступеньку, и замираю, прячась, чтобы послушать.
— Мне так жаль, что мне приходится оставить тебя и маму, малышка. Задолго до твоего рождения я выбрал путь, по которому пойдет моя жизнь, и я должен выполнять эти обязательства. — Я выглядываю из-за угла и вижу, как Гейдж баюкает спящую Зои на руках, покачивая ее взад-вперед в своем кресле-качалке. — Я так сильно люблю тебя и маму, и твоего братика или сестренку, который растет у нее в животике. Я сделаю всё возможное, чтобы быть в безопасности, чтобы я мог вернуться домой и быть с вами.
Он целует ее спящее личико и шмыгает носом, переходя на шепот:
— Только не ненавидь меня за то, что я пропускаю так много из твоей жизни.
— Amor, она не будет тебя ненавидеть, — тихо говорю я, выходя из своего укрытия. — Она будет гордиться тем, что ты её отец. Все наши дети будут тобой гордиться.
Он одаривает меня грустной улыбкой и перекладывает Зои на одну руку.
— Иди сюда, Hermosa.
Мои босые ноги бесшумно ступают по паркету, и, даже не раздумывая, я сажусь к нему на колени, забирая у него Зои, чтобы он мог обнять нас обеих. Я кладу голову ему на плечо и вдыхаю его запах. Мы прощаемся лишь на время.
— Я горжусь тобой, Cariño. Ты ведь знаешь это, да?
— Да, малышка. Знаю. — Гейдж целует меня в лоб, снова и снова, пока его губы просто не замирают на моей коже. — И ты знаешь, что я сделаю всё возможное, чтобы быть там в безопасности.
— Конечно, знаю.