Голос сиплый, чужой, но фраза произнесена. Уже хорошо.
— Ты держишь меня за рубашку, Ярослава, — так же хрипло отвечает он.
Опускаю глаза. Держу. Обеими руками, так, что ткань трещит.
— Это чтобы вы не упали, — огрызаюсь. — В вашем возрасте надо беречься, знаете ли.
— Заботливая, — у него дёргается уголок рта. — Тогда держи крепче.
И он снова накрывает мои губы своими, не дав придумать ответ.
Это неправильно.
Он мой начальник. Генерал. Шишка из главка — тот самый биологический вид, который я на дух не выношу. Я стою в собственной прихожей, прижатая к стене, и целуюсь с человеком, которому завтра в девять утра буду докладывать по делу.
Неправильно, неправильно, неправильно!
И вот что ужасно: чем громче я себе это повторяю, тем яснее вижу другое.
Сколько же я в себе давила всё то, что рвалось наружу по отношению к нему.
Туманов отрывается от моих губ на полвдоха. Я успеваю увидеть его глаза, тёмные, шальные, а потом он перехватывает мои запястья.
Оба. Одной рукой. Поднимает их над моей головой, прижимая к стене.
Другой пробегается вниз, по талии к бёдрам, оставляя обжигающую дорожку.
— В прошлый раз в этой позе я обещала сломать вам руку, — напоминаю, задыхаясь.
— Помню, — он наклоняется к самому моему уху. — И до сих пор жду, Ярослава.
— Не искушайте. Я могу оформить это как нападение на сотрудника при исполнении!
— Ты не при исполнении, — его губы задевают мочку, и у меня по спине сыплются мурашки. — Рабочий день закончился. Твои же слова.
Вот гад. И всё он помнит.
В прошлый раз, когда он держал мои запястья у стены, я пыталась попасть ему коленом в то место, о котором сейчас лучше не думать.
Какой позор, Лисицына. Какой сладкий, невозможный позор…
Он вжимается в меня всем телом, и я чувствую его целиком. Грудь, твёрдую, как гранитная плита. Плечи, за которые хочется держаться и не отпускать. Бёдра. Силу.
Боже, помоги мне, дуре. Что я делаю?
— Ну и где же твои боевые искусства? — спрашивает он мне в губы.
Издевается. Он ещё и издевается!
— Берегу, — цежу. — Для особого случая.
— А это какой случай, если не особый?
— Рядовой, товарищ генерал, — задыхаюсь. — Абсолютно рядовой.
— Врёшь, — говорит он с таким удовольствием, что мне хочется его… укусить.
И я кусаю. За нижнюю губу, от души.
Он втягивает воздух сквозь зубы, и следующий поцелуй выходит таким, что слово «рядовой» вылетает у меня из головы вместе со всеми остальными.
Он ведь говорил мне сегодня, что никакие мои боевые искусства не помогут против мужика. Я ещё усмехнулась.
Не смешно. Вообще не смешно.
Потому что эта сила меня не пугает, и вот тут начинается самое страшное. Она меня… плавит.
Мне хорошо оттого, что он сильнее.
Мне, которая никому и никогда не позволяла собой управлять, которая не поддаётся ни давлению, ни обаянию, ни погонам!
Я всегда фыркала на выражение «настоящий мужчина». Считала, что это придумали для открыток к двадцать третьему февраля и наивных дам.
А он, оказывается, существует. И прямо сейчас целует меня так, что у меня горят губы.
Внутри творится чёрт знает что. Как эксперт я обязана разложить это по полочкам, но полочки давно снесло волной цунами.
Меня одолевают сильные чувства.
Радость — дурная, щенячья, от которой хочется смеяться ему в губы.
Возбуждение — такое, что сводит живот и не хватает воздуха.
Страх — потому что я не узнаю женщину, которая сейчас выгибается ему навстречу.
И стыд, жгучий, до корней волос, за то, что мне ни капельки не хочется останавливаться.
Бешеный коктейль. Пить такое залпом категорически противопоказано.
А я пью…
Его губы съезжают к шее, под ухо, туда, где колотится пульс, и я слышу собственный стон раньше, чем успеваю его проглотить.
Он замирает. И я кожей чувствую, как он улыбается.
— Пульс у тебя где-то сто сорок, майор.
— Сто десять, — хриплю я. — Я эксперт, мне виднее.
— Мерила?
— Не мерила.
— Значит, сто сорок, — констатирует он и прижимается губами к тому самому месту, где этот пульс меня выдаёт.
Убью его. Но потом. Когда ноги начнут держать.
Зачем ему это?
Вопрос всплывает из глубины, трезвый и колючий. У генерала Туманова может быть любая.
Спокойная, удобная, без жалоб в личном деле и без формалина в волосах.
Зачем ему эксперт из морга, которой палец в рот не клади?!
— Вам что, в главке целоваться не с кем? — вырывается у меня.
Он поднимает голову.
Смотрит в упор, и в темноте я не могу разобрать, чего в его глазах больше: насмешки или чего-то другого, от чего у меня сохнет во рту.
— Не с кем, — отвечает он. — Там никто так, как ты, не дерётся.
— Ах ты… вы!
Он возвращается к моим губам, и думать становится нечем.